— Ну что вы, Анатолий Константинович, — Настенька глубоко вздохнула. — К сожалению, вы правы. Мне тогда показалось, что мой супруг был не на охоте. В общем, вы меня понимаете?
— Да, Анастасия Львовна, я вас так понимаю. Но, простите меня ради бога, мне что-то с трудом верится, что ваш супруг мог позволить себе нечто подобное. Вы такая, еще раз извините, я совсем не умею говорить комплименты, но вы такая обаятельная. У вашего супруга просто нет головы.
— Я ему так и сказала. Мы не очень давно женаты, всего четыре года, он всегда носил меня на руках, поверьте, он это может. И вдруг этот случай.
— Видимо, Анастасия Львовна, ваш супруг избалован вниманием женщин и совсем забыл о поговорке: что имеем — не храним, а потерявши — плачем.
— Вы абсолютно правы, Анатолий Константинович. Особенно насчет женщин. У него практически нет пациентов мужчин. Они почему-то все стремятся попасть ко мне.
— Это естественно. Я бы к вам в первую очередь записался.
— Я не возражаю. Так вот, а к нему — одни женщины. Я бы не сказала, что сплошные красавицы. — Настенька снисходительно приподняла и опустила плечо и вдруг вспомнила ту пациентку, которая вчера так нагло, так требовательно спрашивала ее мужа, вспомнила, как отец, этот умудренный жизнью человек, на полном серьезе сказал ей: «А вдруг у них шуры-муры?» — и волна ненависти, дремавшая в груди, захлестнула ее:
— И знаете, Анатолий Константинович, ведь есть такие нахалки, которые откровенно пытаются разрушить семейную жизнь. Это просто кошмар! Особенно одна дамочка. И ничего-то у нее не болит, зубы нормальные, так, я ей несколько раз только камни убирала, так она пялит на мужа глаза. Сначала такая скромненькая, ну, просто посмотреть не на что было. А как заметила, что Зайцев ей вдруг улыбаться начал, так и зачастила.
— Ну, вы напрасно так подозрительны, — Гусев укоризненно покачал головой и, посмотрев на часы, на глазах у Настеньки написал на ее письмо крупно и разборчиво: «В архив», поставил дату, подпись и положил письмо в полураскрытый потертый портфель, стоявший у стула. Настенька поняла, что самое страшное позади, что аудиенция кончается. Но почему-то медлила встать. Ей захотелось вдруг рассказать, обязательно рассказать этому молодому человеку о той дуре с машиностроительного завода. В конце концов, и ее можно вызвать в этот же кабинет и приструнить, чтобы не разрушала здоровую советскую семью.
— Напрасно? — нервно усмехнулась Настенька. — А почему эта замухрышка стала вдруг наряжаться? То в дубленку светло-коричневую в жару нарядится, то платок японский с золотой ниткой, то на свои пальцы-сардельки кольца напялит, то серьги нацепит, а уши у нее, вы бы видели ее уши, как у слона!
— А может, — перебил ее Гусев, — эта женщина и не хотела совращать вашего мужа? Может, ей или дочери ее коронку надо было поставить, вот она и желает показать, что у нее есть для этого материальные средства.
— Ей коронки? — Настенька наморщила лоб, стараясь припомнить, что же приносила эта дура с машиностроительного. Да, ведь что-то она приносила Зайцеву, Он же несколько раз домой ездил за деньгами.
— Нет, Анатолий Константинович, что вы, какие коронки? Я теперь вспомнила. Этой наглой женщине просто были нужны деньги. А приносила она и предлагала мужу не то кольца, не то старинную монетку.
— Золотую? — подсказал Гусев.
— Золотую? — удивилась Настенька. — Нет, вы ошибаетесь, по-моему, все-таки кольца. И мне кажется, что муж у нее ничего не взял. Ну, разумеется, не взял. Зачем? Он же с золотом не работает. У нас только Ковалев имеет разрешение. А эта наглая женщина все равно к Зайцеву моему несколько раз приходила.
— И вы дома опять с ним поскандалили?
— Я? — Настенька искренне удивилась и показала на себя указательным пальцем. — Нет, я не такая уж опустившаяся, чтобы ревновать своего мужа к подобным дамочкам. Ревность, Анатолий Константинович, это великое чувство. И расходовать его надо бережно, особенно нам, женщинам. Простите, а что все-таки с моим письмом вы намерены делать?
— А что делать? — Гусев пожал плечами и опять посмотрел на часы. — Как я и предполагал, его придется списать в архив.
— Да, я видела, спасибо вам преогромное. Ну а моему Зайцеву что будет за ружье?
— Это уже не наше дело, а местной милиции, уважаемая Анастасия Львовна. — Гусев поднялся, одернул пиджак. — Если вы не возражаете, вашего супруга вызовут вот в эту же комнату, выпишут штраф и предложат или зарегистрировать ружье, или сдать его в магазин.
— Ой, — Настенька плавно взмахнула рукой, — да вы не волнуйтесь, Анатолий Константинович, я его в два счета уговорю зарегистрировать. Вы только, я умоляю, я весь день думала об этом, как только с вами по телефону поговорила, могу даже на колени встать, пожалуйста, не сообщайте мужу ничего. Вы прикажите местной, нашей милиции, тем, кто с ним будет беседовать, чтобы они не называли мое имя. Вы сами понимаете, что после этого у нас в семье могут быть осложнения, а я не хочу. Это возможно? Это не очень трудно?
— Ваше желание, Анастасия Львовна, в данном случае для нас закон. И мы обязаны его выполнить. Я непременно распоряжусь. Всего вам доброго.
— Большое спасибо, Анатолий Константинович, вы даже не представляете, какой камень сняли с моей души, Я ведь честно признаюсь, что дрожала от страха, думала — вот муж узнает. Все ждала ответа, уже и ждать устала, а вы раз — и позвонили.
— Извините, Анастасия Львовна, что не сразу отреагировали, дел у нас в области много куда более срочных и важных, чем такая мелочь. Поэтому задержали. Вам официальный ответ нужен?
— Нет, нет, благодарю вас!
— До свидания! — Гусев галантно склонил голову, внимательно посмотрел в спину Настеньке, а когда за ней закрылась дверь, схватился за голову руками, подпрыгнул и чуть не закричал «ура!».
Вот это да, вот это Анастасия Львовна Полякова! Вот это Гусев! Молодцы!
Значит, с золотом работает Зайцев. Это ясно, как божий день. А металл ему носит для продажи некрасивая — или, наоборот, красивая? — женщина в светло-коричневой дубленке и японском платке, шитом золотыми нитками.
Гусев поднял телефонную трубку, набрал номер:
— Алло, Петр Васильевич, это я. У вас в описке врачей кто значится под номером восемь? Он, честное слово — он! Слушаюсь: «не сходить с ума и бегом к вам!» — Гусев подхватил портфель с выключенным уже магнитофоном и спокойным шагом вышел из кабинета.
А Настенька в это время с улыбкой смотрела на грустные деревья, почти потерявшие листья и ловившие голыми ветвями тонкую прозрачную паутину, и на душе у нее было радостно и светло.
Вот ведь как все просто. Попался толковый парень, добрый, душевный, понимающий. И все сошло на нет. Письмо теперь пойдет в архив. А был бы на его месте какой-нибудь бурбон, он бы такую бучу поднял, вызвал бы Зайцева, устроил бы очную ставку, заставил подписывать всякие протоколы и, может быть, даже потребовал отпечатки пальцев, словно Настенька какой-то преступник.
Федор Семин был убежден, что время, которое он провел на заводе, каждый день начиная свою работу с семи утра и заканчивая в семь вечера, не прошло даром. Теперь он почти с закрытыми глазами знал технологию основного производства, а в особенности участка золочения.
Возвращаясь домой в переполненном автобусе, Семин по лицам и репликам понимал и знал, хорошо или неудачно работали сегодня сборщики на главном конвейере, знал, почему цех штамповки не выполнил сменное задание — его подвели литейщики, а тех, в свою очередь, снабженцы вовремя не обеспечили сырьем.
Все это было ново, интересно, однако пока далеко от того, что требовалось Семину. Возможно, думал он, Матвеев и Панкратов правы, утверждая, что хищение происходит именно с нашего завода, а не откуда-то еще, например, из соседнего района. Но, выслушивая упреки в том, что расхитители до сих пор не найдены, а золотые коронки и зубы кто-то продолжает вставлять, Федор Семин, как ни старался, своей прямой вины в этом обнаружить не мог. А тут еще Гусев с этой очередной своей версией о том, что к стоматологу Зайцеву несколько раз приходила именно с машиностроительного завода женщина в светло-коричневой дубленке и японском платке с золотой ниткой и продавала какое-то золото.
Ну где среди моря людей найдешь эту женщину? Сегодня она наденет один платок, завтра другой, послезавтра пожалеет тереть дубленку в тесном автобусе и наденет старое пальто. А если она работает в одну смену, а Семин приходит на завод в другую? Никто не подскажет, как быть. Но все-таки эту дубленку, а также японский платок и их обладательницу искать надо. Внешние ее приметы более чем туманны. Жена Зайцева могла от ревности нагородить чепухи, белое назвать черным и наоборот. Единственное, в чем можно ей верить, — это в нарядах, здесь женщины ошибаются редко. Значит, будем искать дубленку.
Странно, почему я такой невезучий? Почему Гусеву везет, а мне нет? Почему на него вышел Одинцов, почему Толик выявил Глазова и, наконец, Зайцева с его продавцом?
Семин посмотрел на электронные часы с зеленым мигающим двоеточием, стоявшие на большом столе Рыбака. Без двадцати двенадцать. Скоро кончит работу вторая смена. Он включил камеру на участке золочения. Там была обычная картина. Семин уже знал чуть ли не наизусть всех женщин, которые работали на участке. Вот в кадр вошла Нина Борисовна. Замечательная женщина, скромная, умная. Что-то говорит Кудрявцевой, а та вздыхает и соглашается, лицо кислое. Странно, раньше только в индийских и арабских фильмах замечал, что люди так жестикулируют при разговоре. Вышли из кадра. Наверно, сейчас закрывают ванны, проверяют остатки раствора, опечатывают баки. А это девчонки, совсем молоденькие. Сколько же симпатичных. И почему ребята, дураки, их замуж не берут? Отличные будут жены, работящие, не всякий инженер столько получает, а эти порой еще больше…
Свет погасили, оставили только дежурное освещение. Экран совсем темный. Значит, пошли переодеваться.
Так, теперь посмотрим, что у нас на центральной проходной. Ага, уже потянулись к выходу. Толпятся, но не выходят. Это их Полина Павловна Миронова не пускает, потому что еще рановато. Молодец, тетя Полина. Первыми к проходной, как обычно, устремляются слесари-ремонтники. Смеются, что-то говорят вахтеру. Наверное, опять про автобусы. Автохозяйство выделило три дополнительных, больше пока не может.