В последнее время, правда, сюда прибавились и отщепенцы, люто ненавидящие свою недавнюю родину и готовые напакостить ей всеми средствами. Формально к этим последним можно было отнести и Бергманиса, если бы не один момент, не укладывающийся в рамки сложившихся представлений.
Бергманис, как уже было известно майору, действительно в позапрошлом году приезжал к своей сестре. Она уважаемый человек в колхозе. Долгие годы заведовала молочной фермой. Награждена орденом. Сейчас на пенсии. О брате отзывается исключительно тепло. Сказала, что в колхозе брату очень понравилось и что он всерьез делился с ней планами о возвращении на родину отцов.
О том, что Бергманис вернулся и каким образом, сестра, естественно, не знала.
Вторым сомнением в пользу Бергманиса была та его поистине шоковая реакция на внезапное появление акватандема, которую наблюдали все присутствующие в кабинете начальника погранотряда полковника Бондаренко.
Скептик возразил бы, что опытный, выдрессированный диверсант может разыграть еще и не такую реакцию.
Для возражения скептику в запасе оставался аргумент, связанный с пачкой денег, которая была спрятана в лесу.
К встрече с Бергманисом, от которой зависело очень многое, майор Савин готовился очень обстоятельно и даже не спеша. Это могло показаться удивительным в условиях, когда дорога каждая минута.
Майор пошел обедать домой. До дома было недалеко, пятнадцать минут ходьбы. Оказалось, что эти пятнадцать минут могут стать очень приятными, если ты всем существом своим, всей кожей чувствуешь: идет весна!
Пообедали вдвоем с сыном-десятиклассником. Мать заведовала заводским парткабинетом в соседнем большом портовом городе, с работы возвращалась под вечер. После обеда майор прилег на диван с газетой в руках. Старался не думать о предстоящем допросе. Это было необходимо – думать о чем угодно, только не о главном. Нужно было снять напряжение.
Так расслабляется бегун перед стартом, солдат перед атакой, хирург перед тем, как лицо его закроют стерильной повязкой и натянут на руки тонкие резиновые перчатки...
Когда арестованного ввели в комнату для допросов, он увидел, что человек, в чьи руки, как можно было догадаться, передана его, Зигурда Бергманиса, судьба, сидел за столиком и улыбался.
Кивком головы отпустив конвоира, майор обратился к Бергманису.
– Садитесь... Вы удивлены, что я улыбаюсь?
– Да, – промямлил Бергманис, с опаской усаживаясь на приготовленный стул.
– Я думаю о странностях человеческой судьбы. Конкретно о вас... Ведь вы, если вы верующий, должны благодарить бога за то, что попали в руки пограничников, теперь вашей жизни ничто не угрожает... А если бы не пограничники, если бы все прошло гладко, как было задумано, без отклонений от плана, разработанного там, за советской границей, вы не остались бы в живых.
– Почему? – с недоумением протянул Бергманис.
– А потому, что вы – пешка в большой игре. И по правилам этой жестокой игры вас после отведенной роли надлежало уничтожить... Сколько денег было в пачке? – вдруг изменив тон, быстро спросил майор.
– Два... Двадцать тысяч рублей, – по-прежнему растерянно ответил Бергманис.
– Вы их видели? Считали?
– Нет. Эту пачку мне дали уже в чехле, расписанном под бересту... Правда, было сказано, если я попаду не в березовый, а в сосновый лес, нужно, вытащив на время деньги из чехла, вывернуть его наизнанку: обратная сторона разделана под сосновую кору.
– Та-ак, – пропустив мимо ушей пояснение насчет сосновой коры, сказал майор. – Значит, вы денег и не видели и не считали.
– Не видел и не считал.
– Сколько там было ваших?
– Десять тысяч.
– А вторая половина?
– Ее надо было отдать тому, кто объявится... Это связано с открытками, – вдруг заторопился Бергманис, обрадовавшись, что у него наконец-то появилась возможность сказать что-то от себя. – Я про открытки изложу все подробно-подробно.
– Пока не нужно, – остановил майор. – Пока продолжим с деньгами... Интересно, каким образом вы смогли бы истратить эти деньги? – Майор выдвинул ящик письменного стола, вынул знакомый Бергманису туго наполненный чехол, приоткрытый с одной стороны, бросил его на стол.
– Вот, берите свою половину.
Бергманис машинально протянул руку к чехлу, с трудом извлек оттуда толстую пачку денег, упакованную по банковским правилам шнурком с печатью. Осмотрел. Сверху и снизу были знаки по сто рублей.
– Попробуйте вытянуть сотню, – сказал майор. – Нет, дайте я сначала разрежу шнурок.
Маленькими ножницами майор разрезал шнурок, опять бросил пачку на стол. Она слегка подпрыгнула, оставаясь по-прежнему единым целым.
– Вы еще не догадываетесь?
– Н-нет.
– Это самая обычная вульгарная «кукла».
Все еще не веря, Бергманис попытался было отнять от пачки хотя бы одну из верхних сотенных. Ничего не получилось. Купюра была приклеена. Он попробовал ногтями разделить пачку на части. И это сделать не удалось.
– Ничего не выйдет. Я уже пробовал. Эта «кукла» с удивительной правдоподобностью отлита из пластмассы. Что же касается верхнего и нижнего денежных знаков, это тоже «липа». Понимаете, что вы заранее, еще там, на острове, были обречены. Потому что фактически вам не дали ни копейки, и «представитель угнетенной религиозной общины», который должен был прийти за деньгами, тоже «липа»! Но для чего же все это затевалось? А для того, чтобы прикрыть Бергманисом другое действующее лицо. Прошу точно и тщательно описать внешность вашего спутника, второго аквалангиста.
– Ах, господи, да я бы с радостью, – встрепенулся Бергманис, – с большой бы радостью, но ведь это подлинная правда – я его почти не видел, что же теперь делать-то? Я бы с радостью!
– Почти не видел, – повторил майор. – Значит, что-то все же видел. Говорите.
– Сейчас, сейчас, – опять заволновался Бергманис. – Это значит, когда он, второй то есть, вышел на палубу без маски и, увидев меня, сразу шмыгнул обратно в каюту, вот тут только я его и разглядел... Меньше полминуты.
– Его возраст?
– Да нестарый еще человек, моложе меня... Мордастый. Смуглый, вернее, загорелый. Небритый. Рост повыше среднего. Крепкий. Юркий: увидел меня, повернулся – и нет. А вход в каюту низкий.
– Это все, что вы знаете о нем?
– Нет, не все, – расхрабрился Бергманис. – Уже в самую последнюю минуту, когда я подошел к трапу, – мы на аппарат с трапа садились, – евангелист вдруг занервничал да как рявкнет: «А где же Арвид? В чем дело?» Вот тут я узнал, как зовут второго. В ответ на нервные крики он вышел из каюты не спеша, важный, полностью одетый. Разлапистый, круглоглазый, как здоровенная черная лягушка.
Майор записывал. Вскинув голову, спросил:
– Ну, а как вы действовали у места высадки? У советского берега?
Бергманис медленно вспоминал.
– По сигналу Арвида я заглушил мотор... Это было уже недалеко от берега... Аппарат лег на грунт. Арвид подтянулся ко мне, заменил меня на моем месте, даже, помню, локтем толкнул, я раза два гребнул ластами, пошел вверх и, когда надо мной засветлело, медленно высунул голову. Огляделся, вижу – вот он, берег... И вдруг ударил прожектор...
– Дальше мне все известно, – остановил майор. – А теперь насчет метеообстановки. Может быть, что-нибудь знаете? Только не выдумывайте – нет так нет.
– Кое-что могу сообщить, – упрямо мотнул головой Бергманис. – Из гавани мы вышли вслед за штормом, сразу... Это я точно знаю, что вслед, – мы ведь до этого часа три у пирса отстаивались.
– Значит, был шторм?
– Еще какой! Все свистело, ревело, снег, дождь, гавань, как рыжим одеялом накрыта. Помню, у меня живот схватило, я выполз на палубу, направился в гальюн. Тут навстречу мне двое из команды, не разговаривают, а кричат. Один другому показывает на небо. «Началось, – кричит, – по графику, а вот когда кончится?» Второй тоже на крике отвечает: «Как кончится, сразу выйдем. Пойдем вприжимку к шторму, в тихой полосе у него за спиной!» И оба заржали.
Майор помолчал. Встал с места, сделал несколько шагов взад и вперед со своей стороны стола. Взгляд все время держал на Бергманисе, но думал о чем-то другом.
Если верить Бергманису, операция была продумана очень тщательно: на воде – судно с аквалангистами идет сразу вслед за штормом; на берегу – второй аквалангист выходит сразу вслед за первым, все рассчитано до мелочей. И то, что советский сторожевой корабль, занятый борьбой со штормом, на какое-то время отвлекается от нормального несения службы; и то, что пограничники, заметив первого аквалангиста, на какое-то время все внимание обращают на него. Время это – считанные минуты, однако второй нарушитель границы сумел ими воспользоваться.
Второй нарушитель...
– А ну-ка вспомните, Бергманис, что вы можете еще сообщить мне об этом вашем Арвиде? Может, тренер что-нибудь говорил, а может, вы его и на берегу встречали среди тех, кто вас окружал?
Бергманис долго силился вспомнить.
– Нет. Больше ничего не знаю. А вот о куртке с шапкой могу рассказать. Вдруг пригодится.
– Говорите, говорите.
– Все те разы, когда мы уходили в море на тренировку, я переодевался в маленькой каюте на баке. Ну, и в последний раз я тоже, как поднялся на борт, пошел, конечно, в свою каюту. А там так: иллюминатор, под ним маленький столик, принайтовленный к полу, впритык к нему стул. А за стулом по той же стороне койка. Проход узкий. Я вошел, вижу на койке чей-то портфель темно-красный. Мы уже шли в море. Я переоделся, сел на койку, делать было нечего, решил посмотреть, что там, в портфеле. Может, он для меня предназначается. Раскрыл. Сверху – целлофановый пакетик. Маленький, в ладонь. В нем что-то лежит. Я потянул, а оно выпрыгнуло и превратилось в большую пушистую меховую шапку. Я ее сжал, и она вся в ладони уместилась. Сунул я шапку назад в пакетик, вижу: в портфеле черная нейлоновая куртка. Вытащил, развернул. Тоже какая-то непонятная. На подкладке – соска, как у спасательного жилета. Только было я решил ее надуть от нечего делать, как в каюту ворвался тренер. Выхватил у меня куртку, бросил ее в портфель, сунул его под мышку и убежал.