— Не пойму, что с Власовым… Обратился ко мне только что и говорит: «Платон Тимофеевич, давайте мне любую работу — черновую, какую угодно! Не стесняйтесь…» Что с ним стряслось? Неужели одумался?
— Не знаю… — уклончиво ответила Люда. — Не могу сказать, Платон Тимофеевич.
— Хорошо, если он одолел свое упрямство, — легко вздохнул Трунин. — Нам легче станет работать.
Директор потребовал от Люды, чтобы она никому в конструкторском бюро не рассказывала о том, что рассказала ему. Но перед Труниным эта тайна — словно гиря на сердце. Она уже чуть было не проговорилась. Однако нашла в себе силы не нарушить обещания. Через час к ее столу подошла тетя Поля и сказала, кивнув в сторону кабинета Макарова:
— Федор Иванович тебя зовет.
Люда похолодела на мгновение. Но только переступила порог кабинета ведущего конструктора, мрачные мысли рассеялись. На нее смотрели добрые, доверчивые глаза Макарова. Усадив ее в кресло, он спросил:
— Люда, мне необходимо выяснить один вопрос. За два дня перед выездом из Москвы я послал маме телеграмму, указал номер поезда, вагона. Ты знала об этой телеграмме?
Люда подумала секунду и твердо ответила:
— Да, Федор Иванович. Ваша мама показывала.
— А дома ты не говорила о ней?
— Кажется… Кажется, сказала родителям… А почему вы спрашиваете об этом, Федор Иванович?
Макаров немного помолчал, потом стукнул себя ладонью по лбу.
— Теперь все ясно!..
— Что, что, Федор Иванович?.. — заволновалась Люда.
— Ничего, это я так… Занимайся своим делом. «Не хитро, но четко сработали, — подумал Макаров, прохаживаясь по кабинету. — Узнали, в каком вагоне еду, и подсадили Нескучаеву. Потом эта чепуха с чемоданами, визит домой, случайные встречи… Фу, какая гадость!.. А я-то, я куда смотрел!..»
В это время зазвонил телефон. Макаров взял трубку, выслушал короткое распоряжение и ответил: «Есть!»
— Люда, скажите Власову — его приглашает к себе директор завода.
Но Власова в конструкторской не было. Оказывается, он сам пошел к директору несколько минут тому назад.
… В кабинете, кроме Соколова и Веселова, был еще какой-то человек в штатском костюме, он сидел у окна и перелистывал свежий номер «Огонька».
Когда Власов поздоровался, директор попросил его присесть и, пристально посмотрев в усталое лицо, спросил:
— Василий Васильевич, вы ничего не хотите нам сказать?
— Да, хочу! Я за тем и пришел. Но… — Власов взглянул в сторону незнакомого человека.
— Здесь все свои, — поняв намек, тотчас объяснил парторг. — Можете не смущаться.
И Власов почувствовал какое-то непонятное облегчение на душе, будто ему сейчас предложили сбросить с плеч непосильную тяжесть, после чего он сможет свободно вздохнуть. Он рассказывал подробно и неторопливо, стараясь не упустить ни одной детали. Директор, парторг и незнакомый человек слушали его, не перебивая. Когда он закончил рассказ, в кабинете наступила минутная тишина.
— Н-да… — наконец вымолвил парторг, и на его лице появилась легкая усмешка. — Значит, схватили шахматную доску и по лысине?..
— Да, не выдержал… — вздохнул Власов Директор поднялся, походил возле своего стола, потом бросил с возмущением:
— Дешево же они хотели вас купить, сукины сыны! Сто тысяч за конструкцию!.. За бесценок, а? — и, обращаясь к незнакомому человеку, добавил: — За кого они принимают советского человека, подлецы!
Тот ничего не ответил.
— Ну, хорошо, Василий Васильевич, вы свободны. Власов поднялся, но не решался уйти. Посмотрел на
директора.
— Семен Петрович, мне бы хотелось поговорить с вами о моей работе. И вообще…
— Непременно поговорим, — пообещал Соколов. — Но сейчас я занят. Подумайте и приходите в конце дня.
Макарову не сиделось в кабинете. Подписав срочные бумаги, он пошел в зал общих видов, где на месте старой стояла новая модель истребителя, выдаваясь вперед своим узким конусообразным корпусом.
В сравнении с прежней, в этой конструкции резко изменилась конфигурация крыльев. Короткие, тонкие, оттянутые к хвосту, прижатые к фюзеляжу, они придавали самолету целеустремленно-стреловидную форму. Хвостовое оперение тоже было необычно оттянуто назад и заметно приподнято. Макаров был далек от мысли, что эта конструкция — совершенство. И все же он твердо верил в правильность всех своих расчетов. Верил, что машина преодолеет «звуковой барьер».
— О чем задумался, детина?..
Макаров оглянулся. Перед ним стоял Бобров.
— Да вот думаю, Петя… Думаю, что ты скажешь о ней.
— А скажу, обязательно скажу! Дай только в небо подняться. Но ты ведь сам все знаешь…
— Нет! Конструктор никогда не знает всего, на что будет способна его машина. Часто летчики берут от машины куда больше, чем предполагал конструктор. Иногда наоборот…
Увлекшись разговором, Макаров и Бобров не видели Власова, стоявшего неподалеку и прислушивавшегося к их разговору.
Трудно сказать, что происходило сейчас в душе этого человека. О» смотрел на модель самолета и уже видел его в воздухе. Да, цехи уже получили приказ строить… «А каков будет приказ обо мне?..»
После работы Власов позвонил в приемную и попросил секретаря выяснить, сможет ли директор сейчас принять его. Но Оля Груничева ответила, что Соколов срочно уехал в город и она не знает, когда вернется.
— Поедемте вместе домой, Людмила Михайловна, — неожиданно предложил он Люде, убиравшей со стола бумаги.
— Нет, Василий Васильевич, спасибо. Я, возможно… задержусь…
— Боитесь? — спросил Власов, вздохнув. — Что ж, пожалуй, есть основание… Но ненавидеть меня вы не должны!
Люда посмотрела на конструктора. Какой он стал жалкий!.. И ничего не ответила.
Глава двадцать вторая
После минутной встречи с Марфой Филипповной в продуктовом магазине Михаил Казимирович Давыдович почти выбежал на улицу и быстро пошел в сторону городского парка. Это был кратчайший путь домой."Бежать, бежать!.. — думал он. — Бежать, пока не поздно, пока не схватили… Взять все деньги и бежать куда глаза глядят… На край света!..» Предчувствие, что в любое мгновение он может услышать за своей спиной властный голос: «Стой!», не покидало его всю дорогу. Он присматривался к встречным, несколько раз оглядывался назад и по сторонам. Но все люди были как люди, никто не обращал на него внимания.
Взбежав на второй этаж, Давыдович остановился, прижал ладонь к груди, точно хотел успокоить колотившееся сердце. «А что если в квартире ждут меня?.. Что если открою дверь, а мне скомандуют: «Руки вверх!" Но что делать?.. А может быть, еще никто не знает?..
Давыдович поднялся этажом выше. Все спокойно. У него был ключ от квартиры. Но лучше постучать. Он дважды стукнул косточками пальцев. Тихо. Это придало бодрости. Жена куда-то ушла, а дочь еще не вернулась с завода… Он быстро повернул ключ в замке, скользнул в полутемную прихожую и запер за собой дверь. В квартире была обычная тишина, пахло жареными котлетами и еще чем-то вкусным.
Давыдович быстро прошел в спальню дочери. В углу за письменным столом опустился на колени и легким усилием сдвинул метровый кусок плинтуса. Вот в его руках одна пачка сторублевых бумажек, другая, третья… Он сует их за пазуху, в карманы. Шестая, седьмая… Вдруг вскочил, будто ужаленный.
В дверях стояла Люда.
— Это ты, дочка?.. — вырвалось у него невольно. Люда увидела его обезумевшие от страха глаза.
— Да, это я. Что ты здесь делаешь?
— Ничего, ничего… Ты выйди!
— Откуда эти деньги, папа? — будто чужим голосом спросила Люда.
И тотчас подступила к отцу.
— Не смей!.. — вдруг закричал Давыдович. — Уйди!.. Добром прошу!..
Он схватил ее за руку, пытаясь отбросить от двери и выбежать. Но у Люды тоже появилась сила. Она вырвалась, расставила руки.
— Не пущу!.. Не пущу!..
— Ах, так!..
Над головой Люды мелькнуло тяжелое малахитовое пресс-папье. Девушка покачнулась, медленно опустилась и упала навзничь, залитая кровью. Давыдович взглянул на дочь и окаменел. Ему послышались шаги в передней. Не отдавая себе отчета, он бросился в гостиную, потом в прихожую и здесь услышал то слово, которое всегда преследовало его: «Стой!» Оно будто громом сразило. Наконец шевельнулись веки. Люда медленно открыла глаза и увидела над собой пожилую женщину в белом халате. На ее добром лице поблескивали стекла оправленного в золото пенсне.
— Где я?..
— Дома.
Обволакивавший ее туман постепенно рассеялся. Утих гул в ушах. Люда почувствовала, что жизнь возвращается к ней. Делая над собой усилие, чтобы вспомнить что-то, она молчала минуту. Затем сказала слабым голосом:
— Меня ударили… помню…
— Но теперь это уже не страшно, — ласковым голосом объяснил врач. — Сейчас мы вас отправим в больницу.
— Нет, нет!.. — вдруг услышала Люда протестующий голос Боброва.
— Петя!.. — вымолвила тихо. — Подойди ко мне… Бобров тотчас поднял ее на руки и легко, будто невесомую, перенес на диван.
В эту минуту сюда вбежала Полина Варфоломеевна и, заголосив, упала перед дочерью на колени. Вслед за ней вошла Анастасия Семеновна и первым долгом начала расстегивать кофточку на груди потерявшей сознание Люды. Макаров подошел к Боброву, положил руку на плечо.
— Пойдем, Петя.
— Не могу!..
— Да у меня посидишь. Это же рядом…
Макаров взял летчика под руку и повел к себе в квартиру.
— Вот такие-то дела, Петр Алексеевич, — сказал он, усадив летчика рядом с собой возле открытого окна. — Жили и не замечали, какая мерзость завелась рядом!..
— Но раздавили! — подняв глаза, ответил Бобров. — Как гадину! Все четверо взяты…
— Кто еще? — изумился Макаров.
— Нескучаева, продавщица ларька и какой-то зубной врач.
— Сволочи! — скрипнул зубами Макаров. — Мразь!
— Ну, ты отдыхай, Федя, а я пойду к Люде. Не могу я тут сидеть, если она… Может быть, надо помочь… Неужели ты не понимаешь?
Наступила тихая ночь. От реки тянуло свежестью. Заречные луга покрылись легким туманом. На фоне темно-синего безлунного неба вырисовывались ломаные очертания черных крыш. Откуда-то в комнату наплывали задумчивые звуки рояля. Федор слушал эту приятную музыку, но мыслями был далеко — там, на заводе. Он видел перед собой только что построенный новенький самолет необычных форм. Вот его подняли в лаборатории прочности под потолок, опутали паутиной стальных тросов. Лебедки все сильнее и сильнее натягивают блестящие нити. Он смотрит на диски силомеров. Стрелки движутся все медленнее и медленнее, уже почти стоят на месте… Но «прочнисты» неумолимы. Еще, еще!.. Вот уже дана такая нагрузка, с какой машина в действительности никогда не встретится. А самолет целехонек — ни прогиба, ни разрыва… «Все равно разломаем…», безжалостно говорят «прочнисты». Тяжелая «баба» с грохотом бьет по шасси. Сила та же, как если бы самолет приземлился…Вдруг кто-то постучался в наружную дверь. Кто бы? У матери ведь есть ключ… В такой поздний час…Макаров открыл дверь, не спрашивая. Перед ним стоял Власов.