Он нажал кнопку электрического звонка и приказал появившемуся секретарю:
— Немедленно пригласите ко мне Кочетова и Зарубина с фотоотпечатками пальцев Гарри Макбриттена.
— Слушаюсь.
— Прямо скажу, не рассчитывал, — указывая на карту, признался Алексей Александрович.
— Радецкий, или, если угодно, Джек Райт, последнее время вёл себя очень дерзко, однако не всегда осторожно и особенно в Венгрии, — заметил Круглов. — Очевидно, он считал, что дело там верное и таиться особо не следует. Пытался даже проникнуть в места расположения наших частей, но вовремя был задержан.
В кабинет явились Зарубин и Кочетов.
Чумак тотчас представил их полковнику.
— Помогите нам, пожалуйста, установить тут одну личность, — приветливо пожимая руки офицерам, сказал Круглов.
Вооружившись лупой, Зарубин долго и внимательно сличал дактилоскопическую карту с принесёнными фотоснимками, хмыкал со свойственной ему привычкой, затем доложил:
— Отпечатки большого пальца правой руки принадлежат одному и тому же лицу.
— Есть сомнения? — поинтересовался Чумак.
— Никаких, товарищ полковник.
Алексей Александрович, лукаво прищурившись, улыбнулся Кочетову.
— Оказывается, Григорий Иванович, мы не ошиблись. Это, действительно, твой крестник.
— Джек Райт?
— Будем пока называть его так, хотя правильнее: Дмитрий Ксенофонтович Радецкий.
Изумлённый Кочетов посмотрел на обоих полковников так, словно спрашивал: не шутят ли они с ним.
— Да, да, — подтвердил Чумак. — Младший сын царского генерала, эмигрировавшего в двадцатом году за границу.
«Не подвело-таки шестое чувство», — с восхищением глядя на старого чекиста, подумал Кочетов.
А Чумак продолжал, обращаясь к Круглову:
— Я думаю, полковник, нам следует ещё раз посоветоваться, взвесить все обстоятельства предстоящей операции. Теперь мы точно знаем врага. Знаем, что в борьбе он не гнушается выбором средств.
Совещание подходило к концу, когда снова зазвонил телефон.
Кочетов поднял трубку и передал её Алексею Александровичу.
— Сейчас сюда явится Томас Купер, — кладя на место трубку, сказал Чумак и пояснил Круглову: — Это руководитель иностранной профсоюзной делегации, в состав которой входил мнимый Гарри Макбриттен.
Томас Купер вошёл, любезно поклонился офицерам и смущённо пробормотал:
— Прошу извинять меня. Два ночь Гарри нет, мы беспокоиться.
— К сожалению, мы ещё не нашли его, — развёл руками полковник.
— О! — с досадой крякнул Томас Купер. — Прошу прощать моя откровенность. Когда мы готовиться поездка СССР, наш босс много предупреждал нас опасность это путешествие. Он давал совет не ехать, сидеть дома. Я очень огорчаться пропажа Гарри Макбриттен. Злой язык будет очень плохо говорить Советский страна.
— Успокойтесь, господин Купер, ваш соотечественник будет найден.
— Надо скоро находить. Я пришёл сказать — иностранец понизил голос, — завтра все газета моя родина будет печатать — Гарри Макбриттен украсть коммунисты.
— Ах, вот что? — усмехнулся полковник. — Спасибо за предупреждение. Я не спрашиваю, откуда вам это известно. Но могу вас заверить, что такой или подобной информации ваши газеты не напечатают.
— Будет печатать! — убеждённо воскликнул Томас Купер.
— Нет, — твёрдо произнёс полковник. — Не посмеют. Через несколько часов Гарри Макбриттен будет пойман.
— Пойман? — удивился руководитель делегации. — Прошу извинять. Я плохо понимать русский язык. Гарри надо искать, а не поймать.
— Гарри Макбриттен пробрался в нашу страну, чтобы совершить преступление. Я говорю вам открыто потому, что его сообщник нами обнаружен и схвачен.
— Господин полковник, я гость ваша страна, — обиделся Томас Купер, но тут же нерешительно улыбнулся: — Вы говорите шутка, я понимать.
— Нет, господин Купер, я не шучу. Гостям, которые приезжают к нам с открытым сердцем, независимо от того, нравится им наше государственное устройство или не нравится, мы всегда рады. Пусть все смотрят и делают такие выводы, какие им подскажет их совесть. Но диверсантам, шпионам, убийцам дорога в нашу страну закрыта.
Томас Купер долго молчал, а потом заговорил несколько торжественно и приподнято:
— Когда я собирался ехать ваша страна, я давать честное слово все мой товарищ сказать только правда СССР, только то, что будет видеть мои глаз. На вся пропаганда я будет закрывать мой уши. Я смотрел завод, три завод — это не пропаганда. Я видать стадион, школа, санаторий, больница — это не пропаганда. На шестой этаж стройка я без посторонний глаз разговаривать такой, как я, каменщик. Мы вместе там клал целый ряд кирпич. Это не пропаганда. Дома я будет говорить мой товарищ всё, что видеть мой глаза. Я будет давать честный слово. Мой товарищ будет верить Томас Купер. Я хочет смотреть Гарри Макбриттен.
— К сожалению, в настоящий момент вашу просьбу я не могу удовлетворить.
— Вы мне не верить? Я — строитель! Вот мой документ, — Томас Купер протянул свои мозолистые руки. — Такой документ один день, один год делать нельзя. Такой документ Томас Купер делал тридцать пять лет. Вся жизнь я кушать мало, но кушать всегда честный хлеб. Я хочет видеть Гарри Макбриттен, когда он есть диверсант и шпион. Я должен понимать, — настойчиво продолжал он, — главный вопрос. Кто хочет война?
На столе зазвонил телефон, и полковник, не успев ответить руководителю делегации, поспешил поднять трубку.
— Да... Сел в поезд? — полковник многозначительно покосился в сторону, где стоял Кочетов.
Тот понял взгляд.
— Пора, — шепнул он стоявшим рядом лейтенантам Рудницкому и Шовгенову.
Бесшумно ступая по ковру, все трое спокойно покинули кабинет.
— Добро, — продолжал разговор Чумак. — Постарайтесь, чтобы его не беспокоили... Да, да... Хорошо, господин Купер, — опуская трубку на рычаг, сказал он всё ещё ожидающему ответа руководителю делегации, — вы увидите Гарри Макбриттена собственными глазами и сможете убедиться в истинной цели, какую преследовал он, направляясь к нам в страну...
XVIII
СХВАТКА
Благополучно пробравшись через заднюю, оказавшуюся не запертой дверь в вагон, Павлюк залез на самую верхнюю полку, но чувствовал себя там, словно на раскалённых углях. Он всё время беспокойно ворочался, тяжело и приглушённо вздыхал, временами кряхтел, точно поднимал что-то тяжёлое. Полежав немного на спине, он вдруг приподнимался на локтях и к чему-то прислушивался.
Скоро поезд тронулся, застучали колёса вагона.
В соседнем купе кто-то тихо разговаривал. Где-то дальше женщина, укачивая ребёнка, негромко и монотонно напевала:
— А-а-а, а-а-а, а-а-а...
Павлюк осторожно переваливался на бок и, свесив голову, внимательно осматривал купе, в котором находился.
Время было ночное. Пассажиры спали. Тускло светила электрическая лампочка дежурного освещения.
Афанасий ложился навзничь, утомлённо опускал голову на согнутую руку, но спустя минуту опять приподнимался и настораживался. Когда хлопала входная дверь, он поджимал ноги, забивался в дальний угол и со страхом глядел на ту часть прохода, которая была ему видна с верхней полки.
Поезд миновал одну станцию, другую. Павлюк несколько успокоился, повернулся на живот и, уткнувшись лицом в кулаки, забылся в тяжёлом сне.
Проснулся он оттого, что вагон, звякнув буферами, вдруг качнулся от сильного толчка. Афанасий поднял голову, глянул в окно на мокрый асфальт перрона, по которому торопливо бегали во все стороны пассажиры, и быстро спустился со своей полки.
— Давно стоим? — спросил он пассажира, старавшегося засунуть чемодан под сидение.
— Давно, паровоз прицепили.
— А на дворе дождь, — Павлюк посмотрел на рябые лужицы, в которых ярко отражались мелкими блёстками электрические фонари.
— Сыплет небольшой, — подтвердил пассажир.
Афанасий нерешительно потоптался на месте, затем направился к выходу. Не дойдя до тамбура, он остановился в маленькой прихожей перед служебным купе и посмотрел в окно.
На перроне стоял милиционер.
Павлюк отшатнулся от окна, торопливо вернулся обратно и залез на верхнюю полку. Его трясло, точно в лихорадке.
Сипло прозвучал свисток паровоза, и поезд снова двинулся в путь. Мимо окон прополз перрон, потом мелькнули фонари на стрелках, отражая откуда-то падающий свет, сверкнули рельсы соседнего пути, и всё погрузилось во мрак. Часто-часто застучали колёса вагона.
Выждав немного, Павлюк опять спустился на пол, прошёл через весь вагон, заглядывая в каждое купе, вышел в тамбур и по шатким, скрежещущим стальным листам перехода перебрался в другой вагон.
Здесь, как и в первом вагоне, он шёл, внимательно засматривая в лица пассажиров.
У четвёртого купе Афанасий немного задержался, посмотрел по сторонам и осторожно присел на свободный край скамьи.
В тот же момент мужчина в чёрной тужурке, сидевший в тёмном углу у окна, поднял голову, пристально посмотрел на Павлюка и дёрнул себя за левое ухо.
Афанасий приглушённо вздохнул, поднялся со скамьи и поплёлся обратно. Он остановился в тамбуре и, словно от холода, передёрнул плечами.
Дверь открылась, и в тамбур быстро вошёл высокий, несколько сутулый мужчина в чёрной тужурке.
Павлюк бросился к нему и растерянно отпрянул.
Лицо, одежда мужчины были хорошо известны Павлюку, но глаза были совершенно другие, чёрные, точно без зрачков.
— Почему вы здесь? — резко прозвучал знакомый голос «белобрысого».
«Вот ведь как может человек изменить свою наружность», — мелькнула мысль у Павлюка, и он сказал: — Всё погибло. Домой возвращаться нельзя, там вас ждут. Мне удалось бежать.
— Бежать?
Толстые губы Джека Райта скривились от презрения и злобы.
Знакомя Райта с деталями предстоящей диверсии, шеф предупреждал:
— Всё предусмотрено и рассчитано с такой ювелирной точностью и тонкостью, что вам, Джек, нужно страшиться только одного: чтобы вас не схватили за руку с поличным. Всё остальное вам никак не угрожает. Поэтому я и утверждаю: если вы не совсем безнадёжный тупица, то ваш провал практически невозможен. О своей поездке в Советскую Россию вы станете очень скоро вспоминать, как о приятнейшем времяпровождении. Ведь, находясь там, вы, хотя и под чужим именем, но будете на легальном положении, в качестве, так сказать, «желанного гостя»...