— Бьем вокруг лодки. Попробуем заставить пиратов всплыть…
Идут минуты. Лодка по-прежнему лежит на грунте. «Упорствует. Дадим ему по бортам», — решает Прокопенко.
— Контакт с целью… Элементы…
Лицо командира посуровело. Между бровями, как обычно в минуты большого напряжения, легли темные складки.
— Значит, не сдается. А если враг не сдается… Среднюю серию… Бомбы, товсь!
Когда подлодку начало встряхивать беспрерывными взрывами то по носу, то по корме и бортам, Бэндит с посеревшим и сразу потерявшим обычную самоуверенность лицом прибежал в центральный отсек, забыв надеть пиджак.
— Надо прорываться!
— Это невозможно…
— Уйдите в сторону. Сделайте что-нибудь, чтобы прекратились эти проклятые взрывы.
Колдуэлл покачал головой.
— Ничего не выйдет…
— Неужели нет выхода? Вы же офицер, вас учили, тратили уйму таллеров! Неужели советский командир больше знает…
— Что вы понимаете… — устало ответил Колдуэлл. Только сейчас по его осунувшемуся и постаревшему лицу понял Бандит, что командиру нелегко достался этот поход. — Нас учили… А чему и на чьем опыте? Неужели вы думаете, что те, на чьем опыте нас учили — советские моряки, — знают меньше учеников? Они воевали больше и труднее. Вы говорите сухопутные глупости, мистер. Есть только один выход.
— Так используйте его!
— Надо сдаться.
— Это невозможно. Вы мне что-то болтали о чести флага.
— Какая честь… — Колдуэлл не договорил. Тяжелые взрывы один за другим, раздались по бортам. Бэндит инстинктивно присел. Колдуэлл закусил губу и, стараясь держаться уверенно, продолжал:
— Я не боюсь смерти, как вы, но и сдыхать зря не хочу. Другого выхода нет.
— Пятьдесят тысяч таллеров на команду! Надо прорываться!
— Здесь я командир! По местам стоять, приготовиться к всплытию! — побледнев, с решительным и внезапно побелевшим лицом скомандовал Колдуэлл.
— Остановитесь, Колдуэлл! Это даром не пройдет. Вспомните о детях…
— Слушайте вы, мистер! Сейчас мы все равно уже в руках русских. Русские — честные люди. Так и знайте. Я это говорил раньше только вам, а сейчас я об этом говорю открыто всем. И не пугайте меня судьбой семьи. Обойдется. Я умру, но и вы сдохнете. А я — не акционер в вашей компании. Сейчас они хозяева, — ткнул Колдуэлл пальцем в подволок. — Сейчас для каждого из нас своя шкура дороже, чем ваши таллеры. Мне матрос докладывал, что вы в шлюпке тоже так выразились. — Он повернулся к матросам. — Отобрать оружие и взять его!
Два дюжих матроса готовно бросились к Бандиту.
— Быстрее! — подхлестнул их Колдуэлл.
Командир опоздал. Привычным, почти неуловимым движением Бэндит вскинул руку. Раздался выстрел, и капитан 3 ранга Реджинальд Колдуэлл грузно грохнулся на палубу. На лбу командира расплывалось кровавое пятно.
— Пустите меня, болваны! — опытным движением массивных плеч стряхнул с себя Бэндит руки державших его матросов. — Капитан-лейтенант Инкварт, вы поведете лодку! Я отвечаю за это сейчас. И за ваше будущее назначение командиром. Повторяю: семьдесят пять тысяч таллеров команде, а вам…
На смуглом, с тонкими струнками усов, лице Инкварта мелькнула радость.
— Но, сэр, я первый раз в этом походе.
— Тем лучше. Без трусости в первом походе — больше заслуг. Помните: вас ждет чек на сто тысяч и нашивки капитана 3 ранга.
Инкварт вздернул подбородок.
— Отставить всплытие! Полный вперед. Курс сорок пять… Кто уйдет со своего места, размозжу голову, — решительно добавил новый командир, нервным рывком доставая кольт из кобуры.
Взбудораженные матросы, ворча, заняли свои места. Минута… Еще одна… Тяжело заскрежетало слева у днища.
«Риф!» — мелькнуло в голове Инкварта. — Левее пять. Так держать!
Тяжелый удар, много сильнее прежних, потряс лодку. За ним второй, третий… Раздался лязг, звон стекла. Наступила темнота. Суматошливо забегали люди. Брань, крики, стоны и шум ворвавшейся в третий отсек воды…
— Приготовиться к всплытию. Продуть систерны! — задыхаясь, закричал Инкварт. Слова его немощно потонули в грохоте оглушительного взрыва на том месте, где только что была боевая рубка…
В пятидесяти метрах по корме сторожевика из воды почти торчком поднялся вверх узкий темный нос подводного корабля, помедлил и ушел под воду.
В зоне территориальных вод Советского Союза, у берегов Дальнего Востока, в десяти милях южнее Скалистого мыса по воде расплылось большое радужное пятно. От него во все стороны побежали, обгоняя одна другую, мелкие волны. Они дошли до линии перемены дат, пересекли ее и понеслись дальше и дальше.
Не подозревали советские моряки, что их бомбы тяжело потрясут нелепое и вычурное здание биржи в Новом городе и акции монополии Лепон энд Немир стремительно упадут на добрых полсотни пунктов.
Пройдет немного времени, и осьминог — мрачный сторож придонных джунглей океана — увидит из своего убежища, как от темного пятна на поверхности океана опустятся три круглоголовых, с огромными глазами существа. Водолазы отыщут среди ветвей ламинарии обломки подводного корабля. А потом технологи, химики и судостроители по особенностям обработки металла, его химическому составу и конструктивным особенностям лодки безошибочно доложат невысокому, широкоплечему полковнику с умными проницательными глазами о национальной принадлежности пирата.
31. СТАРЫЙ ЗНАКОМЫЙ
Старик Захар, словно позабыв годы и усталость, безостановочно карабкался по скалам. Западный склон Восточного хребта, по которому они двигались, становился все круче и недоступнее. Казалось, что еще шаг, два — и дальше идти будет уже невозможно. Но нет, старый охотник нырял в какую-нибудь щель, и спутники через минуту видели его над собой. Наконец старик остановился у огромного камня, чудом державшегося на крохотной площадке над отвесным обрывов.
— Здесь, кажись, — с трудом отдышался Захар. От углов глаз старика разбежался к вискам веер мелких морщинок. Он был доволен.
Сергунько и Феоктистов с интересом осматривались.
— Да, нипочем не догадаешься, — старший лейтенант сдвинул привычным движением руки фуражку с белоснежным чехлом на затылок и отер взмокший лоб. Молодой следователь неотрывно смотрел на профессора. Он не доверял ему и в душе осуждал решение полковник Горина, разрешившего Рахимову принять участие в поисках следов профессора Левмана.
«Как могло случиться, что Горин, проницательный и осторожный следственный работник, так опрометчиво дал согласие на участие Рахимова в поиске следов профессора Левмана? Ведь Рахимов — личный и притом непримиримый враг Левмана. Рахимов — бывший офицер разведки. Если он преступник, то знающий и, следовательно, искушенный. Что ему надо? Не для того ли он напросился в этот поиск, чтобы сорвать его успех? Какая иная корысть может быть у него? А она у него есть. Не всякий добровольно подвергнет себя таким испытаниям, каким подвергались они при переходе через хребет. Он и старики-охотники — дело другое. А этот профессор? Нет, что-то нечисто».
Как всякий разумный человек, Феоктистов понимал: оценивая действия вероятного противника, не следует считать его глупее себя… И он не ждал ничего хорошего от наличия в его поисковой группе Рахимова. Искать следы и следить за происками рядом с тобой находящегося незнакомого человека — нелегкое дело. «Ничего не сделаешь. Приказ начальства».
— Ну, скажите, товарищ профессор, кто б догадался, что здесь проход? Вы же были раньше совсем рядом.
Рахимов не ответил. Присев на корточки, он внимательно рассматривал высеченные на камне и полускрытые густым покровом лишайника непонятные углубления на обломке скалы.
— Древнее искусство, — протянул он. — Интересно, что это обозначает?
Профессор тщательно стирал лишайник, покрывавший глыбу, и на камне постепенно проступало изображение, отдаленно напоминающее человеческое лицо с тяжелой, будто распухшей челюстью, как у обезьян, и огромными вытаращенными глазами.
— Такое я видел когда-то в музее Восточных культур. Что это? — ткнул он пальцем в изображение и обернулся к Захару.
— Это е г о лицо. Старики говорили: оно было здесь еще до прихода русских братьев.
— Значит, уже более 200 лет, — определил Рахимов. — А почему у него такая большая челюсть?
— Старики говорили… — Захар помедлил. — Кто воровал камни из его юрты или пил его воду, он сердился, делал такое лицо, как у тебя, и такую челюсть, — показал охотник на горельеф.
— А вы, Захар, сами не видели таких? — ученый еле сдерживал взволнованные нотки в голосе.
— Нет, я не ходил. Молодой был. Боялся…
Позади огромного камня открывалась ранее невидимая из-за него, неширокая, но очень глубокая расселина. Из нее пронзительным сквозняком вырывался ветер. Когда путники прошли по ней около получаса, расселина сделала резкий поворот, и перед ними открылась величественная панорама восточного склона.
По серым каменистым осыпям ниже умирающих под солнцем снегов рассыпались там и сям ярко-зеленые верещатники. Еще ниже, в обрамлении пестрящих яркими цветами альпийских лугов, поднимались сумрачные скалы, на отвесных боках которых кое-где лепились кусты вездесущего ольховника. Глубокие ущелья прорезали склон в разных направлениях. Где-то вдалеке рокотал водопад. А еще дальше внизу исполинской вогнутой чашей лежал будто покрытый глазурью океан.
Некоторое время все молчали.
Под ногой профессора подался камень. Рахимов не удержался и начал стремительно сползать по каменистой крутизне. «Уходит от нас!» — мелькнуло в голове следователя. Обдирая локти и колени, Феоктистов заскользил вниз, догнал Рахимова и схватил за рукав.
— Куда вы, профессор? Не рано ли?
Лицо Рахимова стало злым.
— Вы забываетесь, товарищ старший лейтенант. Успокойтесь. Мне, может быть, это нужнее, чем вам. Запомните это. Безрассудство никогда не вело к успеху. Идемте и возьмите себя в руки.
Начался нелегкий спуск. Временами казалось: люди не смогут удержаться и непременно свалятся в какую-нибудь из так внезапно возникавших у них под ногами пропастей. Но эти четверо — два охотника, офицер-следователь и бывший офицер-ученый — были тренированными людьми. Утомительное скольжение с препятствиями окончилось благополучно.