Постояв какое-то время и как бы отряхнувшись от мыслей, подполковник вошел в свой кабинет, находившийся в особняке дореволюционной постройки, где размещался отдел уголовного розыска города Светловска. Изучив сводку за истекшие сутки, Виктор Александрович сделал письменные поручения оперативным сотрудникам и взял на контроль наиболее тяжкие преступления. На все это ушло порядка двух часов. К десяти часам утра Цердарь вызвал автомашину и направился в Измаильский отдел милиции. Необходимо было выполнить просьбу Вишневского и хотя бы что-то сделать для защиты Телуши, который в это время сидел уже возле кабинета старшего оперуполномоченного отделения уголовного розыска Гросу.
— Привет, горемыка. Что, сидишь? Ждешь своей участи? — с усмешкой спросил Цердарь.
— Здравствуйте, гражданин начальник. Помогите мне, а я вас никогда не забуду и чем смогу отблагодарю. Только, бога ради, не садите, — униженно просил Телуша, худощавый, высокий парень, одетый в белую рубашку с закатанными рукавами и темно-коричневые брюки.
— Ладно, посиди. Что-нибудь придумаю, — ответил Цердарь, заходя в кабинет Гросу.
— Здравия желаю, товарищ подполковник, — увидев входящее начальство, поздоровался моложавого вида чернявый плотный мужчина среднего роста, полное лицо которого украшали пышные усы.
— Здравствуй, — подавая руку, ответил Цердарь. — Что делает Телуша у тебя под дверью? — поинтересовался он.
— Собираю материал по хулиганке. Опросить его надо. Ножом пытался порезать своего знакомого, с которым вместе выпивали, а потом подрались, — доложил Гросу.
— Садись. Дай-ка материал, я посмотрю, — попросил Цердарь и углубился в чтение. Перевернув последнюю страницу, Виктор Александрович немного подумал, а потом высказал свое мнение:
— Отказывай в возбуждении уголовного дела. Ссора возникла на почве личных, неприязненных отношений, которая впоследствии вылилась в драку. Здесь явно усматривается обоюдная вина.
— Есть, товарищ подполковник. Я тоже такого же мнения.
— Отказной материал доложишь мне, — приказал Цердарь, попрощался и вышел из кабинета.
В коридоре быстро вскочившему перед ним Телуше сказал:
— Все будет нормально. Благодари Вишневского. Если бы не он, то через самое короткое время сел бы ты в колонию и не на малый срок.
Побеседовав с начальником отделения уголовного розыска и начальником отдела милиции о положении дел, Цердарь проследовал к себе на улицу Фрунзе. Благодаря кондиционеру в кабинете было прохладно. Виктор Александрович не успел сесть за стол, как раздался звонок.
— Я вас слушаю. А, это ты, Миша. Что тебя волнует? Звонишь по поводу Телуши? Все вопросы решил, можешь успокоиться. Будет отказано в возбуждении уголовного дела. Он встретится с тобой, чтобы поблагодарить за помощь. Как действовать, ты знаешь. Все понял? Ну будь, — Цердарь положил телефонную трубку, немного посидел задумавшись, потом решил зайти к начальнику отдела уголовного розыска Гуцану и доложить о результатах своей работы, а также обсудить возникшие вопросы. Кабинет Гуцана находился через коридор напротив. За столом сидел широкоплечий, высокий, чернявый мужчина в костюме светлого цвета. Увидев входящего Цердаря, он тяжеловато поднялся с места, поздоровался и сразу же задал вопрос, как будто ждал прихода своего заместителя.
— Какие проблемы стоят перед нами, Виктор Александрович? Как о нас отзываются в верхних милицейских эшелонах?
— Трофим Георгиевич, проблем перед нами стоит достаточно много. Результаты работы по городу катастрофически падают, а значит, вас скоро пригласят на ковер для объяснения причин низких показателей и доклада о принимаемых мерах. Это главная проблема, которая поглощает все остальные. На этой неделе необходимо собрать руководителей оперативных служб и провести с ними серьезный разговор, а некоторых пригласить на трибуну с отчетом. С докладом выступлю я. Он у меня подготовлен. Если вы согласны с моим предложением, то назначьте день совещания.
— Ну что ж, согласен. Надо встряхнуть начальников и учинить с некоторых серьезный спрос. А совещание проведем в пятницу в семнадцать часов, — согласился Гуцан.
…Прошло около десяти дней. Телуша направлялся в бар «Звездочка», чтобы отблагодарить Вишневского. Цердарь оказался не болтуном и выполнил то, что обещал. Сегодня Гросу ему сообщил о прекращении дела и посоветовал больше не попадать в такие истории, которые для него могут окончиться плачевно. Телуше пришлось клятвенно пообещать не попадаться по таким вопросам в милицию и напомнить, что он человек слова. Коль пообещал, что отблагодарит, то сделает это обязательно.
Вишневский, как всегда, пребывал на своем месте. Белая рубашка с распахнутым воротом подчеркивала его полное, загорелое лицо. Он широко улыбнулся, увидев Телушу, и пригласил его к стойке.
— Привет, дорогой. Что выпьешь? — спросил Вишневский.
— Дай чего-нибудь холодненького.
Михаил подошел к холодильнику, достал бутылочку «Фанты».
— Угощайся. Платить не надо. Как твои дела? — спросил он.
— Все в норме. Дело прекратили, как и обещал Цердарь. Сколько я тебе должен? — спросил Телуша, потягивая «Фанту» прямо из горлышка.
— Трудно сказать. Надо платить многим, — уклонился от прямого ответа Вишневский.
— Миша, ты не юли, а говори прямо. Сколько?
— Ну если ты требуешь прямого ответа, я отвечу. Три куска, — лицо бармена окаменело, и он прямо, не мигая, смотрел на Телушу.
— Не много ли, Миша?
— Нет. Самая скромная сумма. Делиться придется со многими.
— Понял. Завтра принесу, — Телуша поставил пустую бутылку на стойку и направился к выходу.
На следующий день он вручил названную сумму Вишневскому, а тот поделил деньги между Цердарем, Осьмаком и собой в равных долях.
2. «Другого предложения не будет…»
Июнь исходил несносной жарой. Добела раскаленное солнце, казалось, стремилось выжечь все живое на этой изнывающей от зноя и жажды земле. В полдень улицы Кундуза, центра северной провинции Афганистана, пустели и только изредка с южного направления, где дислоцировалась мотострелковая дивизия 40-й армии, на высокой скорости влетали в город БТР или «уазик». Подняв клубы пыли, они тормозили в районе базара у духанов. Приехавшие русские военнослужащие делали необходимые покупки и потом, лихо развернувшись, исчезали в обратном направлении.
Федор Федорович Рыков, высокий, стройный офицер лет сорока пяти, одетый в куртку и брюки болотного цвета, скорее спортивного, чем военного образца, вооруженный пистолетом и двумя ручными гранатами в специальных подсумках на поясном ремне и с автоматом, мчался на «уазике» в царандой.[3] Вел машину афганец, сотрудник царандоя, а справа от него расположился переводчик Навруз. Они увлеченно о чем-то разговаривали, поминутно разражаясь смехом. Рыков же, положив на колени автомат и надвинув на глаза солдатскую панаму, наполовину скрывавшую загорелое лицо, подпрыгивал на заднем сиденье и думал о своем.
Прошло два нелегких года пребывания в Афганистане. От всего пережитого и увиденного здесь в душе оставался тяжелый след, который, казалось, никогда не изгладится. На следующий день Федор Федорович вылетал в Кабул, а оттуда — в Союз, поэтому объезжал на «уазике» руководство провинции, приглашая товарищей на прощальный ужин. А сейчас ехал в царандой, чтобы вместе с командующим Хабиб Рахманом, своим подсоветным, отправиться на виллу советнического аппарата. Хабиб находился у себя в кабинете. Увидев вошедшего Рыкова, он поднялся из-за стола и, протянув обе руки для приветствия, с доброй улыбкой пошел навстречу Рыкову.
— Как дела? Как настроение? Как здоровье? Беспокоит ли спина? — сыпал командующий вопросами, внимательно выслушивая ответы.
Про спину он вспоминал при встречах постоянно, потому что во время операции в Колай Золе они оба чуть было не окоченели в кузове автомашины. Тогда Рыков сильно застудил спину, и медикам пришлось долго его растирать в палатке медсанбата, предварительно заставив выпить стакан водки. На первых порах казалось, что все обошлось, но потом боли стали беспокоить все чаще. Приходилось использовать различные способы лечения, но лучше всего снимали неприятные ощущения массаж, баня и такой нехитрый прием, как пробежка босиком по раскаленному песку.
Исполнив обязательный ритуал из вопросов и ответов, поприветствовав друг друга, приложившись щекой к щеке, Федор Федорович сел к приставному столику командующего.
— Как обстановка за прошедшие сутки, уважаемый Хабиб Рахман? — спросил он.
— Обстановка нормальная. Только северные посты были обстреляны. Это сделали душманы из Ханабада, — ответил командующий.
Хабиб Рахман хотя и с трудом, но все же мог говорить по-русски. Поэтому беседа проходила без переводчика, и оба прекрасно понимали друг друга. Телохранитель командующего принес небольшие чайники и молча поставил их перед собеседниками.
— Пусть подольше она сохранится нормальной. А сегодня, уважаемый Хабиб Рахман, поедем ко мне на прощальный ужин. Завтра, если ничего не случится, планирую вылететь в Кабул, а оттуда — на Родину, — сообщил Рыков.
— Спасибо. Сейчас отдам кое-какие распоряжения и поедем на виллу, — согласился командующий.
Он пригласил командиров, проинструктировал каждого, оставил за себя своего заместителя по безопасности и вместе с Рыковым на том же «уазике» выехал на виллу советнического аппарата.
Столы были накрыты на веранде дома, огороженного четырехметровым забором. Кроме руководителей провинции, на ужине присутствовали партийные и военные советники, а также подчиненные Рыкова. Было произнесено много тостов и сказано много теплых слов в его адрес, особенно со стороны афганцев, называвших Федора Федоровича по-афгански Бехоб.
На следующий день провожаемый друзьями и подчиненными Рыков вылетел в Кабул. В гостинице представительства МВД СССР собрались советники провинций, возвращающиеся в Союз. Перед ними выступил их руководитель генерал-лейтенант милиции Александр Матвеевич Волгин, человек большого мужества и интеллекта. Все, кто вместе с ним проходил школу Афгана, глубоко уважали и любили этого человека. Слова, которые он произносил, были обычны для подобных случаев, но воспринимались каждым из отбывающих на Родину с особым чувством единомыслия, которое могло родиться только в совместной борьбе.