поздно что-то подобное должно было произойти, поэтому на решение и действие Ситняка он отреагировал более-менее спокойно. Сидореня позвонил своему заместителю и попросил его зайти.
— Юрий Семенович, — обратился он к Курлене, — Ситняк освободил меня от должности начальника отделения и приказал передать тебе дела. Они все здесь, — Сидореня открыл обеими руками дверцу массивного сейфа. — Составляй акт. Вот ключ, а я ненадолго отлучусь. Котов вызывает.
— Он что, совсем опупел? Это же самодурство. Нет, я здесь тоже долго не задержусь. Работать с этим глупцом не смогу. Степан Эдуардович, сходите на прием к министру. Он у нас человек новый, но, говорят, справедливый, — посоветовал Курленя.
— Никуда, Юра, я не пойду. У меня своя гордость имеется. Смогу работать и на рядовой должности опера. Этот хлеб нам знаком, — ответил Сидореня, направляясь к двери. — Когда закончишь опись дел, дождись меня.
Степан Эдуардович быстро зашагал вверх по улице. У медицинского института он вскочил в троллейбус и поехал к центру города. Сошел на остановке недалеко от здания МВД и через центральный вход поспешил на встречу с начальником управления уголовного розыска Котовым, который еще вчера вечером пригласил его на беседу. Кабинет Котова размещался на третьем этаже, и Сидореня, одним махом взбежавший наверх по широкой лестнице, легко зашагал по узкому коридору.
Вольдемар Александрович его ждал. Ответив на приветствие, пригласил сесть к столу, угостил кофе, а потом спросил:
— Степан Эдуардович, ответьте мне вот на какой вопрос. Какие у вас взаимоотношения с начальником отдела милиции?
— Самые отвратительные, Вольдемар Александрович. Он меня на дух не переносит. А сегодня утром Ситняк приказал передать дела моему заместителю Курлене и ждать решения управления кадров министерства, куда он уже отослал внеочередную отрицательную аттестацию.
— В чем причина таких действий начальника? — спросил Котов.
— Причина? Она мне известна. В последнее время дела, которыми занимались сотрудники отделения, зачастую соприкасались с личными интересами начальника милиции. Первоначально от него поступали приказания сделать так, поступить этак, однако, увидев, что его указания не выполняются, Ситняк совсем озверел, начал меня третировать, придираться к любой мелочи, оскорблять и делать все возможное, чтобы я ушел из отдела по своей инициативе. Вот тут-то и нашла коса на камень. Чем сильнее начальник придирался, тем упрямее становился я. Поверьте, не мог я иначе поступить, совесть не позволяла. Ведь он требовал что-то укрыть, что-то смазать, кому-то оказать незаконную помощь, на что я, безусловно, пойти не мог. В этом и состоит основная причина моего снятия с должности, хотя наше отделение занимает первое место в управлении внутренних дел города.
— Вот это меня и удивило, Степан Эдуардович. Подразделение — одно из лучших, а руководитель, получается, из худших. Не логично. Кто занимается проверкой вашего дела?
— Начальник инспекции по личному составу МВД.
— Ого! Однако вы пользуетесь определенной известностью, — Котов сделал паузу, изредка поглядывая на своего подчиненного. Потом продолжил:
— Хорошо, давайте пока подождем заключения инспекции. Кто ваш зональный из управления уголовного розыска?
— Сипченко.
— Так вот. Пока суд да дело, я пошлю Сипченко для проверки обвинений Ситняка и выяснения его позиции.
— Спасибо, Вольдемар Александрович. Проверок я не боюсь. По отделению наверняка будут рабочие недостатки, но не в такой мере серьезные, в какой приписывает мне начальник милиции. Полагаю, ваш сотрудник сумеет объективно во всем разобраться.
— А вы, Степан Эдуардович, работайте пока на прежней должности. С Ситняком у меня будет особый разговор. Можете быть свободны.
— Есть, товарищ полковник, — Сидореня четко повернулся и зашагал к выходу из кабинета Котова.
От министерства внутренних дел до отдела милиции Степан Эдуардович решил пройтись пешком. Надо было хорошенько все обдумать, выработать дальнейшую линию поведения.
Лето было в разгаре. Ослепительное яркое солнце висело над городом, расплавляя асфальт и накаляя стены домов. Сидореня в тенниске белого цвета и темных брюках теневой стороной улицы неторопливо шел по проспекту, погруженный в свои мысли. Он, конечно же, понимал, что до предела озлобленный начальник милиции пойдет на все, даже на подлость, чтобы унизить его, выбить из ритма работы, обвинить в каких-либо нарушениях закона. Значит, борьба будет продолжаться, но к какому финалу она придет, Сидореня предугадать не мог.
Невольно его мысли перенеслись к юности, к тем счастливым временам, когда он, выпускник юридического факультета Светловского университета, ехал домой, в родную деревню к родителям, которые, гордясь сыном, устроили праздничный ужин, созвав всех родственников и близких знакомых. Отец, расправив седые усы, гордо смотрел на собравшихся за столом и давал сыну напутствие:
— Мы простые крестьяне, Степан, честные люди, всегда добывали себе кусок хлеба нелегким трудом и надеялись только на собственные руки, а они могут многое. Эти крестьянские руки не только кормят нас, но и делают необходимые вещи. Однако, чтобы сделать все нужное человеку, требуется умная голова. Ты, Степа, ее имеешь и, получив диплом, вышел на самостоятельную дорогу жизни. Шагая по ней, всегда помни о нашей чести — чести труженика. Стоит только единожды отступиться, как она исчезнет, и человек незаметно для себя переродится. Это уже другая личность, способная творить подлости и преступления. Я желаю тебе, сынок, чтобы честь мужчины, настоящего человека, ты пронес через всю жизнь…
Слова отца Степан Эдуардович помнил всегда и честью своей дорожил. Он давно понял, что Ситняк подталкивает его на безнравственный путь, где легко теряется и личность, и честь настоящего человека.
«Борьба так борьба, — думал Сидореня, — но и в ней должна победить правда. А если мне судьбой предназначено пройти определенные испытания, чтобы не потерять своего лица, я с честью выдержу эти испытания.»
Курленя еще находился в его кабинете, отвечая на телефонные звонки и давая указания сотрудникам по проверке зарегистрированных происшествий. При появлении Сидорени он доложил, что того срочно вызывал Ситняк. Степан Эдуардович сразу же направился к начальнику милиции. Тот вскочил с места и, раскачиваясь взад и вперед, разъяренно прокричал:
— Что, нажаловался, подлец?! Котов тебя не спасет, имей в виду, я сделаю все возможное, чтобы такую бездарь вышвырнуть из милиции!
— Ты чего кричишь, сволочь? Кто тебе дал такое право?! Этого я никогда не прощу, запомни. — Сидореня круто повернулся и вышел из кабинета, сильно хлопнув дверью.
Сентябрь был на удивление теплым. Пользуясь хорошей погодой, в колхозах днем и иногда ночью повсеместно шла уборка урожая. Поля постепенно пустели, листья деревьев покрывались осенним разноцветьем, которое все ярче и ярче проявлялось с каждым прошедшим днем. Особой красотой отличались лиственные леса, одетые в пурпур и золото, однако в конце октября — начале ноября они постепенно оголялись, сиротливо помахивая ветками под дождем.
В Светловске Рыков без раскачки включился в работу. На первых порах он проживал в гостинице, но в своих апартаментах находился крайне редко, постоянно бывая в командировках, знакомясь с личным составом райотделов милиции, оперативной обстановкой, в которой приходилось действовать. Рабочий блокнот замминистра разбухал от записей и впечатлений об увиденном и услышанном.
Незаметно пролетел ноябрь, за ним промелькнул и декабрь — слякотный, непонятный зимний месяц. Наступал Новый год, а снега на улице не было. Федор Федорович взял выходные дни и с разрешения министра выехал домой в Белоруссию.
Новогодние праздники пролетели быстро и, попрощавшись с семьей, Рыков отправился в Светловск. Прямо с вокзала он заехал в министерство. Помощник министра, Анатолий Александрович Фау, молодой, стройный майор милиции, увидев Федора Федоровича, сообщил:
— Товарищ полковник, министр просил вас срочно зайти к нему.
— Он у себя?
— Да.
Оставив в кабинете вещи и повесив верхнюю одежду в шкаф, Рыков через приемную зашел к Ивану Георгиевичу Ганчуку. Министр, расспросив о делах в семье, приступил к изложению волнующего его вопроса.
— Ко мне поступило письмо от Сидорени, оперуполномоченного уголовного розыска Смольянского райотдела милиции. Мне кажется, оно написано искренне. В нем приводится много фактов, я бы сказал, преступного поведения отдельных руководителей управления внутренних дел города Светловска и аппарата министерства. Все это требует самой тщательной проверки. Я прошу вас, Федор Федорович, займитесь письмом лично, — Иван Георгиевич передал отпечатанный на машинке текст. — И еще, выясните, пожалуйста, как он оказался на работе в Смольянском отделе. Насколько мне помнится, Сидореня был начальником отделения уголовного розыска Буденновского райотдела.
— Есть, Иван Георгиевич. Постараюсь провести проверку в кратчайшие сроки.
— Нет, пожалуй, в кратчайшие сроки вы не уложитесь. Объем работы предстоит немалый. Нужно будет изучить прекращенное уголовное дело по незаконному изъятию видеоаппаратуры у гражданина Милютина, а если возникнет необходимость, то возобновить его производство. Опрос свидетелей и работа по делу займет много времени. По этому вопросу свяжитесь с заместителем начальника 3-го отдела КГБ подполковником Фоминым. Думаю, он сможет оказать вам полезную помощь.
— Постараюсь все сделать так, как вы советуете, Иван Георгиевич. По ходу перепроверки фактов наверняка возникнут и дополнительные вопросы, поэтому потребуются сотрудники, не боящиеся смотреть правде в глаза. Кого посоветуете привлечь к этой работе, товарищ министр? — спросил Рыков.
— И вы, и я — люди новые в министерстве, личный состав пока не знаем, поэтому чтобы не сделать ошибки, посоветуйтесь с Фоминым.
— Есть, Иван Георгиевич.
Министр хорошо знал сотрудников КГБ республики, поэтому Рыков немедленно последовал его совету. Он позвонил Фомину и застал его на месте. Алексей Владимирович согласился встретиться и сказал, что будет через двадцать минут. Здание республиканского КГБ находилось неподалеку от министерства, и вскоре в кабинет Рыкова вошел мужчина средних лет с худощавым интеллигентным лицом и проницательными серыми глазами.