— А вызывал я тебя просто побеседовать. Кое-что хочу спросить, кое-что хочу посоветовать.
— ???
— Тебя не допрашивали по поводу изъятия видеоаппаратуры?
— Никто не приходил и никто меня не допрашивал, — ответил Милютин, решив все отрицать.
— Наум, зачем врать? Тебя допрашивал Шамшурин, вот в этой самой комнате. Об этом имеются документы и разрешение твоего следователя на допрос. Возникает один вопрос: почему ты скрываешь этот факт и зачем?
— Меня допрашивали столько раз, что всех следователей запомнить трудно. Может, и Шамшурин был, сказать утвердительно, не могу, — равнодушно, не повышая голоса, отвечал Милютин.
— Послушай ты, дерьмо собачье, не действуй мне на нервы, а отвечай на вопросы! Допрашивал ли тебя Шамшурин и что ты ему рассказал? — начиная закипать, требовал Цердарь.
— Я не помню, допрашивал меня Шамшурин или нет, — упрямо твердил Милютин и, не моргая, смотрел на Цердаря.
У Виктора Александровича от накатившегося бешенства начала дергаться правая сторона лица. Он медленно поднялся и двинулся к Милютину. Наум побледнел и хотел встать на ноги, но, сбитый кулаком, отлетел в угол. Цердарь приблизился к нему и стал избивать ногами. От боли Наум потерял сознание и очнулся лишь от холодной воды, которую ему лили на лицо. Перед ним на корточках сидел начальник СИЗО, который в это время говорил:
— Ни к чему так, Виктор Александрович. Ты же убить его мог.
— Ну и хрен с ним. Списали бы как-нибудь.
— Кажется, все в порядке. Очнулся, — увидев открытые глаза Милютина, сообщил Васильев. Потом, обращаясь к пострадавшему, сказал: — Виктор Александрович — человек серьезный. Он и покалечить может, поэтому старайся его не злить, — участливо посоветовал начальник СИЗО. Он помог арестованному подняться и усадил его на табурет: — Ты полегче, — сказал он Цердарю, направляясь к двери.
— Наум, я еще раз спрашиваю, допрашивал ли тебя Шамшурин и что ты ему рассказал? — переходя на дружеский тон, спросил Цердарь.
— Был он у меня несколько раз и просто вел разговор, но не допрашивал. Попросил рассказать об обстоятельствах ограбления видеоаппаратуры. На этот вопрос отвечать я отказался и заявил, что показаний давать не буду, — Милютин говорил с паузами, низко опустив голову.
— Молодец. Так поступай и дальше. Если дашь правдивые показания — жить не будешь. Четко осознай это. С сегодняшнего дня ты находишься под пристальным контролем. Малейшие отклонения в сторону будут жестко пресекаться. Не доводи себя до мер «воспитательного» характера, которые будет применять Васильев, но они будут задействованы только тогда, когда ты поведешь себя неправильно. В случае положительного исхода дела в накладе не останешься. Видеоаппаратуру возвратим с компенсацией за ее использование. Тебе все понятно, Милютин? — в заключение спросил Цердарь.
— Понятно, — уныло ответил Наум.
— Каждый шаг Милютина держи под контролем, — велел Цердарь, возвратившись в кабинет Васильева, — глаз с него не спускай. При малейших отклонениях сразу информируй меня. И еще вот что. У тебя есть свои возможности и их надо использовать максимально по дискредитации Шамшурина, Санева, Сидорени и всех остальных добропорядочных. По Саневу сделай подборку с тех времен, когда его снимали с должности. По Сидорене работаешь согласно просьбе Ситняка. Его отношение у тебя будет. Сможешь все это выполнить?
— Ну почему же, конечно, выполню. Не впервой, опыт имеется, — с усмешкой ответил Васильев.
— Ценю и Анатолию Ефремовичу доложу о твоей помощи, а сейчас пока, — подавая руку на прощание, улыбнулся Цердарь.
Виктор Александрович решил заехать к Ситняку и согласовать с ним дальнейшие совместные действия. Его верный друг Сергей совсем раскис, когда высокопоставленные генералы, стоявшие у него на кормлении и обещавшие золотые горы, вдруг ушли в сторону, спасая свои шкуры. Его надо было встряхнуть и заставить активно сопротивляться следствию, подключить к этому делу бывших «добропорядочных друзей», откровенно предупредив их о нависшей опасности. Это обстоятельство заставит высокопоставленных лиц активно вмешаться в следственный процесс и направить его в нужное русло.
Ситняк находился на месте. Он уныло глядел в окно на проходящую рядом магистраль, где беспрерывным потоком шел транспорт из города.
— Что пригорюнился, Серега? Сидишь один, без настроения, и, глядя на тебя, самому плакать хочется, — бодрясь, сказал Цердарь и обнял подошедшего к нему Ситняка.
— А чему радоваться? Сам видишь, как все пошло. И тебя, и меня Рыков старается посадить, потому так активно под нас копает. А где наши друзья-генералы? Обмарались и затихли. Они задницы свои спасают и уверены, что спасут. Но я им не дам спокойно сидеть на должностях. Когда мне плохо станет, начну всех закладывать. А сказать есть что, — со злобой ответил Ситняк.
— Тебе давно пора обозлиться и начать активно действовать. Первое, что нужно сделать, — это подключить к делу своих высоко сидящих оглоедов. Каждому объяви о своих намерениях. Пусть потрясут лампасами и сделают то, что они должны были давно сделать. Подключай их, Серега, они должны поставить палки в колеса следствию и помочь нам.
— После того как эта свора мудаков даже на мои телефонные звонки отвечать не желает, я буду поступать так же. Прощать такого отношения не собираюсь. Когда возил ящиками коньяк и деликатесы, то брали без зазрения совести, а сейчас, видите ли, боятся обмараться. Нет, дудки, будете, сволочи, делать то, что я скажу, — все больше возбуждаясь, говорил Ситняк.
— Вот сейчас на тебя приятно смотреть. Только одну внесу поправку: подключай твоих дружков к работе немедленно, сегодня же. Если ты со своей стороны, а я со своей привлечем наши связи к делу, то, даю голову на отсечение, расследование не даст результата, — заверил Цердарь.
— Твою поправку принимаю и действую, — согласился Ситняк.
— Вот и лады. Будем постоянно информировать друг друта о результатах и принятых мерах. И еще. Надо в ближайшее время встретиться и посидеть у Вишневского, а то совсем забыли об отдыхе.
— Против таких предложений возразить трудно, поэтому согласен. Только сообщи, когда подъехать. Спасибо, Витек, что заехал и немного взбодрил меня. Значит, в будущем действуем вместе. Это очень хорошо. Граммов сто коньяка выпьешь?
— Выпью.
— Тогда пошли, — Ситняк взял под руку Цердаря и повел в комнату отдыха.
После исповеди Сидорени о своих злоключениях Санев решил побеседовать с Данковым, проходящим по делу вместе с Милютиным и тоже находящимся в следственном изоляторе. Но на эту встречу необходимо было получить разрешение у следователя Скачко. К нему и направился Санев.
Скачко в это время был в своем кабинете, допрашивал молодого парня, совершившего хулиганство. Увидев вошедшего Санева, оторвался от своего занятия и попросил его чуть подождать.
Через четверть часа, когда два милиционера увели допрашиваемого, следователь пригласил Петра Федоровича зайти.
— Какие вопросы у тебя возникли и чем я могу помочь? — спросил Скачко.
— Я к тебе вот по какому делу. Дай разрешение на беседу с Данковым, — попросил Санев.
— Ты что, не знаешь закона? Не имею права. Сейчас уголовное дело расследуется неплохо, а ты каким-нибудь неосторожным словом можешь навредить. Нет, не дам разрешения. Да и зачем он тебе понадобился?
— Не собираюсь я тебе вредить. Мне свои вопросы решить надо. Просто с ним побеседую.
— А, понимаю, кое-что хочешь выяснить по видеоаппаратуре Милютина. Он однажды в приватной беседе проговорился, что его ограбили, а потом замолк и, как я ни пытался что-нибудь подробнее выяснить, ничего не сказал. Данков — его друг и, безусловно, многое знает.
— Ограбление Милютина не мое дело. Его расследует Шамшурин, и ты это прекрасно знаешь. Мне другие вопросы необходимо выяснить, которые совершенно не касаются твоего дела. Так ты даешь мне разрешение или нет?
— Извини, раз не могу, то не могу, — сожалеюще развел руками Скачко.
— Хорошо. Тогда с этой же просьбой мне придется обращаться к руководству МВД. Сожалею, что к тебе зашел, однако надеюсь: начальник следственного управления в ближайшее время тебе мозги вправит, — со злостью сказал Санев, уходя из кабинета.
Скачко почувствовал, что слегка перегнул палку, пошел на попятную.
— Подожди, Санев. Чего так горячишься? Можно ведь спокойно все решить. Вот, возьми разрешение, — подавая подписанную бумагу, заявил он.
Направляясь в следственный изолятор и все еще находясь под впечатлением встречи со своим старым знакомым, Санев подумал: «От таких узколобых следователей добра не жди. Со временем они превращаются в механических, равнодушных роботов, которым наплевать на человека и на все человечество. Это самые опасные люди в правоохранительной системе. Такая категория сотрудников, как древоточцы, подтачивают ее устои и приводят в конце концов к искажению закона, что в нашей благословенной стране постоянно случается. Закон наказывает виновных, но он должен быть справедлив, и в первую очередь на его страже стоит следователь, его исполнитель».
В следственном изоляторе Санев зашел к начальнику и подал ему разрешение на опрос Данкова.
— Зачем тебе разговаривать с этим подонком? Он всех готов обгадить и озлоблен до предела. Я бы не советовал зря тратить время, — усмехаясь одной половиной рта, заявил Васильев, небрежно бросив на стол записку Скачко.
— Разговаривать с ним или нет — это мое дело, а ваше — доставить Данкова в следственную комнату.
— Ишь, как ты заговорил. Слушать не хочешь, что тебе старшие советуют. Ну, смотри, смотри, чтобы потом об этом не пожалеть.
— Подождите подождите. Вы что, угрожаете мне? Я правильно понял? Тогда возникает вопрос, почему?
— Да нет, что ты. Просто ты меня неправильно понял. Я хотел сказать, что такие молодые офицеры, как ты, должны прислушиваться к советам более опытных товарищей. Вот и все.
— Спасибо за беспокойство обо мне, но дайте команду, пусть доставят Данкова.