— Я трактовал статью закона, гражданин Позуб, а не имел в виду конкретно вас. Вам народный суд скажет, кто вы есть на самом деле, и назовет все своими именами. А жаловаться? Ну что ж, жалуйтесь. Это ваше право. У меня к вам последний вопрос. Совершались ли вами, Григорий Васильевич, другие противоправные действия, не известные следствию? Я жду вашего ответа.
— Никаких противоправных действий я не совершал, — не задумываясь, ответил Позуб. — Должность не позволяла и партийный билет, который я с достоинством и честью ношу много лет. Я могу быть свободен? — спросил он, посмотрев по очереди сначала на Рыкова, потом на Котова, которые сидели в стороне и не вмешивались в ход допроса.
— Хочу вас огорчить, Григорий Васильевич. Вы будете находиться под стражей до суда. Прочитайте и распишитесь в протоколе, а также в постановлении о задержании, — произнес Давидюк, подавая протокол и постановление Позубу.
— Да как вы смеете! Я вынужден поставить в известность ЦК и обещаю, что вам не поздоровится! Вы совершаете грубейшую ошибку, за которую лишитесь партийных билетов! Я не позволю над собой издеваться! — возмущенно кричал Позуб, вскочив с места.
— Еще раз повторяю, вы имеете право жаловаться в любые инстанции, а мое право, руководствуясь законом, задержать вас, что я и делаю. Поэтому ознакомьтесь с постановлением и распишитесь, — Гарий Христофорович подал постановление допрашиваемому.
— С этого момента я ничего подписывать не буду, и не подсовывайте мне свои бумажки, — небрежным щелчком Позуб отбросил постановление.
— Ну что ж, и это ваше право. Мы пригласим посторонних людей и в присутствии их зафиксируем, что вам постановление было объявлено, но вы отказались его подписывать, — констатировал Давидюк.
Оформив соответствующим образом документы, Гарий Христофорович отправил Позуба в изолятор временного содержания УВД города Светловска, а через трое суток — в СИЗО, где он и находился до суда.
Расследование уголовного дела продвигалось успешно. Допрашиваемые давали показания, и все новые и новые лица включались в его круговорот. Гарий Христофорович предъявил им обвинения, но под арест брать воздерживался, оставляя под подпиской о невыезде. Цердарь был помещен в следственный изолятор города Вендеры, он категорически отказался давать показания. Давидюк несколько раз выезжал для его допроса, но безрезультатно. По этому поводу в конце рабочего дня он и зашел к Рыкову.
— Ну как дела, Гарий Христофорович? — спросил тот, здороваясь и приглашая к столу. — Чем недоволен?
— Для недовольства причин много, — устало ответил Давидюк. — Уголовное дело разбухает, подозреваемые выявлены и доказательств для его завершения вполне достаточно. Однако не все дают правдивые показания, некоторых приходится изобличать, что отнимает много времени. В частности, Цердарь продолжает молчать. Как к нему ни подходил, какие доводы ни приводил, но он на мои вопросы отвечать отказывается. Я вынужден, Федор Федорович, вновь обратиться к вам с просьбой допросить этого гаденыша.
— Хорошо, что дело идет к концу и нет больших сложностей для его завершения. Это меня радует. Сейчас осталась изнурительная техническая работа, к которой ты, Гарий Христофорович, привычен. Следственная группа будет продолжать свою работу, поэтому не переживай, а действуй в том же темпе. Естественно, не все будут давать показания, а тем более Цердарь, но, думаю, что под тяжестью улик и он начнет говорить. Завтра съездим в Вендеры и поговорим с твоим упрямцем.
— Спасибо, Федор Федорович. В восемь часов я буду у вас.
На следующий день в половине девятого утра Рыков и Давидюк отправились в Вендеры. Оставив позади город Светловск и с правой стороны аэропорт, проехав небольшой мост, они очутились на магистрали и примерно через час прибыли к месту назначения.
— Никак не могу ориентироваться в этом городе, — заметил Рыков, — все улицы параллельны друг другу и похожи, как братья-близнецы. Десятки раз бывал здесь, но как проехать к милиции или до следственного изолятора, определить не могу.
— Это верно. Город старый и довольно путаный. Я сам слабо в нем ориентируюсь, — отозвался Гарий Христофорович.
Водитель Рыкова, старшина милиции Василий Хмель, молодой, с тонкими чертами лица парень, уверенно себя чувствовал среди лабиринта улиц и через какое-то время остановился у массивных ворот следственного изолятора. Охранник тщательно проверил документы, созвонился с дежурным и разрешил въезд автомашины во внутренний двор. На входе в административное здание их встретил начальник следственного изолятора, худощавый, среднего роста подполковник. Сделав доклад Рыкову, он проводил прибывших к себе и предложил допросить Цердаря в его кабинете. Федор Федорович согласился и попросил доставить арестованного. Через минут пятнадцать конвоир ввел его в кабинет, а сам остался в коридоре. Рыков внимательно рассматривал доставленного. Многодневная щетина, появившаяся на обрюзгшем лице, изменила внешность Цердаря до неузнаваемости. Угрюмо поглядывая то на Федора Федоровича, занявшего место начальника СИЗО, то на Гария Христофоровича, расположившегося за приставным столиком, он молчал. Предложив ему сесть на стул у стены, Рыков заметил:
— Да. Чувствуется, что озлобленность ваша, Цердарь, дошла до предела.
— Озлоблен я или нет — это мое дело, — угрюмо отозвался арестованный.
— Верно. Это ваше дело. Но, несмотря на скверное настроение, вам придется ответить на наши вопросы.
— Я уже говорил Давидюку, что категорически отказываюсь подписывать какие-либо документы, а также отвечать на вопросы.
— Но это же глупо, Цердарь. Занятая вами позиция не спасет от ответственности, а, наоборот, усугубит положение. Вы юрист и должны понимать, что, отказываясь от дачи показаний, тем самым отказываетесь от защиты. Изобличающих доказательств достаточно, чтобы суд признал вас виновным и вынес свое наказание. Так защищайтесь, — Рыков замолчал, выжидательно глядя на Цердаря. Тот, опустив голову, о чем-то размышлял. Давидюк просматривал уголовное дело, делая закладки на страницах, касающихся арестованного.
— Об этом я не подумал, — как бы про себя пробормотал Цердарь.
Рыков понял, что он избрал верную линию допроса, и решил вести разговор в этом направлении.
— А надо бы подумать. Легче всего замкнуться и дать все на откуп следствию. Для Гария Христофоровича легче, когда Цердарь молчит. Нет необходимости в дополнительных проверках, потому что молчание — это как бы согласие подозреваемого с теми обвинительными фактами, которые против него выдвигаются. Так защищайтесь по-настоящему, хотя бы возражайте, приводите свои доводы. Такая линия поведения не принесет вам вреда.
— Хорошо. Буду защищаться. Давайте ваши изобличающие факты, — предложил Цердарь.
— Разрешите, Федор Федорович? — обратился Давидюк к Рыкову. Тот молча кивнул головой.
— Начнем с Милютина, — продолжал Гарий Христофорович. — Расскажите, как произошло ограбление видеоаппаратуры?
— Какое ограбление? О чем вы говорите? Судом аппаратура была изъята в доход государства. Милютин ее прятал. Я попросил Вишневского и Осьмака выяснить, где она находится и сообщить мне. Когда они мне позвонили, я сразу выехал на квартиру Вишневского, но Милютина уже не застал. Аппаратура была разбита, — рассказывал Цердарь.
— А почему она оказалась на квартире Вишневского? — продолжал задавать уточняющие вопросы Гарий Христофорович.
— Осьмак мне пояснил, что Вишневский выступал в роли покупателя и аппаратуру привезли для проверки, но, увидев Осьмака, Милютин разбил приставку, потом бросился в драку, участие в которой приняли его жена Надежда и Кащенко — ее брат. Когда Осьмак позвонил мне — Милютин убежал. Аппаратура осталась у Вишневского, а я уехал домой. Какова ее дальнейшая судьба, не знаю.
— В ходе допроса Осьмак пояснил, что он отдал приставку в ремонт своему знакомому, а потом продал в Суворовске. Из вырученных денег тысяча рублей досталась вам. Вы подтверждаете его показания?
— Нет. Категорически отрицаю. Чтобы спасти себя от наказания, Осьмак и родную мать оговорит.
— Тогда скажите, где аппаратура?
— Об этом спросите Вишневского и Осьмака.
— Они допрошены и, мне кажется, правдиво рассказывают, как развивались события. Но меня интересует один вопрос: почему вы не изъяли видеоаппаратуру, как того требовал закон? — продолжал Давидюк. Рыков пока не вмешивался в ход допроса, внимательно наблюдая за поведением арестованного.
— С точки зрения работника милиции, я поступил неправильно, но в этот вечер я с женой находился в гостях у моего друга и торопился обратно. Выяснив обстоятельства дела и задержавшись не более чем на десять минут, я уехал, посчитав, что на следующий день все оформлю как положено. Однако замотался на работе и не сделал того, что требовалось. Поэтому не ловите меня на этом факте — бесполезно. Я не виновен, — стремился уйти от больного для него вопроса Цердарь. Он уже с раздражением смотрел на Гария Христофоровича, а тот, понимая нервозность допрашиваемого, требовал все более точного ответа.
— Допустим, что это так. Тогда давайте подойдем к этому вопросу с другой стороны. Буденновским отделом милиции было возбуждено уголовное дело по факту ограбления Милютина. Вы приняли активное участие в расследовании. Почему в это время не изъяли аппаратуру? Что вам мешало?
— Посчитал, что следователь это уже сделал. Сам же я не уточнял, изъята она или нет.
— Ладно. Пока оставим предмет нашего разговора в стороне, но хочу предупредить, что истину мы будем устанавливать путем очных ставок между вами, Осьмаком и Вишневским и другими доказательствами. Однако в этом деле есть еще одна неясность. Почему вы, Цердарь, присутствовали при всех допросах Осьмака, Вишневского и Милютина? Не кроется ли в этом боязнь за себя и недоверие к своим друзьям?
— Глупости. Я ничего не боялся, но проследить ход расследования был обязан. Как бы там ни было, а ведь по моим материалам возбуждалось уголовное дело против Милютина, и вдруг возникает новое — по ограблению. Здесь прямое нарушение закона и главный нарушитель — Сидореня. Однако против него никаких санкций не последовало. Наоборот — арестовали меня. Хотелось бы знать, на каком основании? На этот вопрос, гражданин Давидюк, вы так и не ответили.