И сказал об этом Борису. И держал глазами его глаза — проверял.
— Ты, Роба… — Борис покачал головой. — Что ж я об этом сам не думал! Нельзя ее трогать. Не время. Нам сейчас надо чистенькими быть, как из бани.
— Жалеешь!
— А ты бы не жалел?! Погоди! Тут дело в другом… Ну погоди ты!
И стал рассказывать очень нехотя про то, что у него сдвинулось с мертвой точки. И причем существенно.
— Что они хотят? — Роберт быстро перестал думать о Надьке.
— Два миллиона…
Роберт даже привстал от такой удивительной наглости.
— Зато они гарантируют провоз любого количества товара по территории РСФСР, гарантируют чистый провоз через таможню у нас и в аэропорту Кеннеди… — Борис сделал паузу, — … любого количества товара.
— Какого «любого»?
— Ну говорю тебе любого, Роб. Что ты, русский язык не понимаешь!
Хотелось закурить, хотелось глотнуть спиртного. Но все это годится лишь для книг и кино, потому что на самом деле мешает думать. А Роберту надо было именно думать. Вернее, ощупать это необычайнейшее предложение своей натренированной интуицией. Потому что решения принимаются сразу, одним ударом. А последующие длинные раздумья обычно лишь затуманивают истину.
«Два миллиона» — это значит, что Борис собирается отщипнуть себе тысяч двести. Но это мелочи. Главное — понять…
Он посмотрел Борису в глаза. Тот отрицательно покачал головой:
— Просто хоть зарежь, ничего больше сказать не могу!
— Но я ведь тоже не могу неизвестно куда сунуть такую сумму!
— Роба! Там люди тоже умеют считать. И они понимают, что нам это все равно выгодно…
— «Они понимают»… Пошли бы они к черту!
— Успокойся, старик… Ты все время думаешь, что ты рискуешь. А теперь прикинь, чем рискую я.
— Не понимаю, зачем мне это.
— Просто я рискую всем и даже больше, чем всем! Ты ведь меня из-под земли достанешь, верно?
Журналист Серман медленно кивнул.
— Я рискую всем. И это является для тебя гарантией, понимаешь? Так что… рискуй спокойно!
— Чисто русская песня!
— Ну уж извини. К сожалению, я не монгол и даже не эстонец!
— Но я же не могу предложить боссу двухмиллионный риск… — На всякий случай он торговался. — И при этом обещать, что в случае чего мы тебя будем резать на колбасные кружочки, начиная с нижних конечностей.
— Конечно, нет! Но тут уж ты, друг, дай им честное слово — поставь свою собственную голову… Для денег надо рисковать — не ты ли меня этому учил?
— Я должен поговорить с твоими людьми.
— Это невозможно.
Продолжать разговор было бессмысленно. Значит, надо на что-то решаться — либо на «нет», либо на… «да».
Ладно, подумал Серман, покатаю еще немного пробные шары. А сам прекрасно знал, что уже произнес «да». Не вслух, конечно, но в собственной душе.
— Ты понимаешь, Борис, что миллион восемьсот, которые они просят, — это…
— Они просят два.
— Миллион восемьсот, я сказал! И не надо, чтобы тебе к рукам прилипло больше, чем позволяет Бог, оставшиеся двести мы делим. Если сумеешь из них выколотить что-то еще — это чисто твой заработок…
— Мне такие условия не подходят.
— Подойдут!
— Нет!
— Да!
— Роберт…
— Боря, ты меня знаешь! Давай теперь выпьем, и ты спокойно мне все расскажешь. Нам надо принять абсолютно правильное решение… Смотри, ты на меня обижен?
Борис лишь усмехнулся:
— Роба, старик, неужели я надеялся с тобой не поделиться?..
— Ты прав, Борис. Один ты все равно не заработал бы. А вместе мы заработаем. И неплохо… Но обязательно нужна вся бухгалтерия с их стороны. Ведь я эти два миллиона достану не из своего кармана!
— Никакой бухгалтерии не будет! Пойми, они навсегда останутся инкогнито. Это я осуществляю операцию с твоим зельем и это я беру с тебя за услуги тридцать тысяч… А мои настоящие деньги мы делим.
— Сколько их, кстати?
— Ты правильно угадал — десять процентов. Мы заработаем с тобой по сто тысяч!
— И немедленно едем в Ниццу, а потом на Гавайи!
— С моей девочкой!
— Обыгрывать друг друга в покер!
— Но по ставке не выше, чем пять долларов за кон!
Они посмеялись, выпили. Но не потому, что было очень уж смешно и страшно хотелось промочить горло. Просто оба понимали: после такого разговора надо расслабиться.
Роберт считал, надо перевести московскую лабораторию поближе к источникам сырья, чтобы в горячечной работе не терять время и нервы на перевозки, на тяжелые контакты с республиканскими таможнями, рэкетом и прочей сволочью.
Это было правильно с точки зрения деловой: уж если везти через такое прекрасное, один раз в жизни открывшееся окно, то, конечно же, не сырье, а готовый или почти готовый продукт! И это было тоже Борису «в карман»: работу лаборатории на новом месте должен будет налаживать, естественно, он. Со всеми делами до выпуска первой «продукции», уйдет не менее полутора месяцев. Значит, Надька успеет прооперировать и начально натаскать «двойника».
— Ты прав, Роба. Я в темпе здесь подбиваю бабки и лечу в Среднюю Азию.
— С девушкой?
— А ты, старик, с нездешней силой фалуй чикагцев…
— С девушкой?
— Она мне в работе не помешает.
Вот сколько надо было рассказать и вспомнить, чтобы вернуться в то раннее утро, когда Надька — если мы еще помним о том — сидела перед трельяжем, приводила себя в порядок и думала о спящем за стеной обреченном Севе. И совершенно ясно понимала, что не отдаст его.
Хотя другого выхода и не было!
Глава 3
Операция Надьке удалась. То ли она действительно была способной хирургессой, то ли просто повезло, как якобы везет всем новичкам. Сева получился исключительно похож на Бориса.
И в то же время совершенно не похож.
Он даже спал по-другому… Борис всегда спал скукожившись, укрывшись с головой. И хотя наколок у него не было, Надька могла бы поспорить на что угодно: без уголовного прошлого тут не обошлось. Сева же наоборот — спал раскинувшись, вольно. И как-то глядя на него в такую минуту, Надька подумала: «Вот кто по правде аристократ!»
Хотя какой там аристократ, к шутам? Библиотечная крыса! Просто он так ее… любил, что можно было опупеть. Борис ему и в подмастерье не годился!
Впрочем, и в Севке не было настоящего сексуального мастерства. Откуда! Это ведь наука. Искусство! Но зато Бог наделил его упорством отбойного молотка… А искусству доставлять самые развратные радости научить можно. Был бы ученик… хороший. И уж она поучила Севу в свое удовольствие!
Сперва-то Надька влюбилась в него несерьезно. Слишком голова была забита другим — осуществлением плана. Ведь это она придумала весь план. Борис был в нем лишь черновым, хотя и абсолютно необходимым исполнителем.
Но невольно — понимаете? — совершенно невольно она увлекалась своим учеником, своим, собственно, творением — этим Севой. Подобная ситуация каждому известна. По пьесе Бернарда Шоу… Севка оказался способным. А вернее, очень способным. Опять же повод для ее гордости: ведь это она его нашла, а потом отобрала среди других «претендентов».
Он любил учиться, несчастный интеллигентишка в четвертом поколенье. Он, весьма возможно, вообще ничего другого не умел, кроме как ловить знания на лету, глотать их с жадностью давно не кормленной собаки.
— Вы что, в театральном учились, что ли?
— Шутите, сударыня!
— В драмкружке занимались?
Он смеялся в ответ и продолжал схватывать Борисовы словечки, интонации, смех… Надька заранее — еще когда лишь искала его — придумала такое упражнение… Вот вам ситуация: как бы вел себя и что мог бы говорить в ней Борис?.. Вскоре Сева уже сам предлагал ей:
— А теперь Борис Николаевич желают почитать газету! — И начинал играть.
Надьке было заметно, что он слегка пародирует. Слегка, пожалуй, издевается над Борисовой манерой «хозяина жизни». Но если не знать, откуда он такой взялся, вот честное слово, не отличишь. Что называется «даже лучше настоящего». Так Хазанов или Винокур поют лучше Утесова и Муслима Магомаева.
Потом она поняла его правильнее: нет, Сева не издевался. Пародия была чем-то вроде панциря для него, чем-то вроде защиты… Сева хотел оставаться самим собой!
А кто ты, собственно, такой, чтобы столь ревностно защищать свое нутро? — Это ей еще предстояло узнать…
И она хотела это узнать!
При знакомстве Всеволод Сергеевич Огарев, казалось, был обычнейшей мышью, обычнейшей советской тенью. Теперь он все больше приобретал внутренней уверенности… Сперва Надька думала, это бутафорская уверенность, которую он передразнивает, как все в Борисе… Ну нет! Уверенность была его собственная, и она все… увереннее поднимала голову. Сперва от того, что вот, мол, умеем — с таким трудным заданием справляемся. Чего «хозяйка» ни прикажет, мы все запросто. Но это скоро прошло. Его уверенность в самом себе, в том, что на себя можно надеяться в любых обстоятельствах, все более разгоралась в Севе и все более делала его обаятельным, интересным мужиком.
А между прочим, не каждый ли из нас стал бы человеком, подари ему судьба человекосообразные условия существования? Хоть на пару месяцев, хоть перед самой смертью — как это случилось у Севы Огарева…
Борис однажды на очередной деловой гулянке познакомился с директором большого спортмагазина. И через неделю дача была завалена разными тренажерами, велоэрго… хрен знает, кто это слово может выговорить до конца, шведскими стенками, кольцами, которые предполагалось приделать к потолку. Кстати, они и были приделаны. И они, кажется, одни-единственные остались памятью от того периода влюбленности Бориса в спорт: «Я этого в детстве не имел, так теперь свое возьму!»
— Не надо было в детстве воровать! — по-матерински ворчала Надька. — Тогда бы хватило времени на спорт.
И все его тренировочные причиндалы снесла в обширный чулан; они имели то неоспоримое достоинство, что в нерабочем состоянии занимали мало места — такие весьма скромные милые предметы.