Однако Севка молчал, глядя на пришедшего напряженными глазами и стараясь утопить это напряжение в еще более напряженной улыбке.
Эх, если б возможно было вмешаться! И самой начать непринужденные тары-бары. Но этого в жизни еще не бывало, чтоб баба делового начинала разговор. А тем более, опять же по легенде, они были с Борисом в ссоре, и ей тут строить из себя хозяйку стола…
Хмырь Раскутин наконец решил проявить инициативу:
— Ну как?
— Восемь, — выдавил из себя «Борис».
Есть такой жутко старый анекдот. Встречаются двое:
«Ну как?» — «Восемь». — «Что восемь?» — «А что как?»
Это он таким образом, стало быть, пытался свернуть разговор, слишком буквально и… трусливо понял инструкцию. У Витюни челюсть отвисла от удивления и негодования. Ведь его просто-напросто посылали на фиг! Но так весом был авторитет Бориса, что Раскутину сразу приступать к решительной обиде было невозможно. Сева-Борис налил ему еще рюмку… По-настоящему никогда они так не торопятся! Эх ты! А на тренировке казался таким лихим «Борисом»…
Наконец он, видимо, собрался с духом. Произнес, однако, не в силах проглотить свое идиотское напряжение:
— Сейчас по видаку картину смотрел зашибенскую…
Фраза эта, как помнила Надька, была полностью слизана из видеофильма. Однако произнесена, правда, голосом Бориса, но с интонацией, совершенно ему не свойственной. Главное же, фразу эту Борис изрек в минуту хорошего расслаба, когда уже все нужное на этот вечер было сказано, а все возможное выпито… Витюня смотрел на Севу-Бориса глазами врача-психиатра, который предполагает худшее… Никуда не денешься, все же ей придется тянуть разговор на себя. В надежде, что этот… «смельчак», наконец, оклемается и поможет хоть немного. Но вопрос: «Что это такое с Борисочком?» так или иначе будет гулять по Москве и тоже так или иначе доползет до Роберта… Хреново!
Тут Сева-Борис разверз уста. И Надька вдруг увидела, что растерянности-то нету, ё-малина! То есть он ее играл, как и все за этим столом: любовь к алкоголю, Борисову несколько хамоватую уверенность, Борисову щедрость, Борисову… ну, словом, весь тот комплекс, который называется личностью.
Подробно и потому довольно скучно он принялся пересказывать видеобоевик, который смотрел вчера, крутя педали велотренажера. Витюня пялился на него, как в зоопарке! А Надька нервно улыбалась и ломала голову, что за игру затеял Севка. И вдруг он взял бумажную салфетку, жженную спичку из пепельницы и вывел угольком: «За нами секут».
Продолжая все так же заинтересованно излагать про космические мордобои, он глазами приказал Раскутину не оборачиваться, не озираться…
— Ну ладно, чего я тут… В общем нехилый фильмец. Я через месяц окончательно вернусь — заходи, вместе глянем.
Раскутин изобразил беспечную дружескую улыбку, поднялся.
Теперь-то Надька действительно могла увидеть, что это такое — плохой актер!
— Ну, слушайте! Это новый, качественный виток!
— Хорошо получилось? — Сева засмеялся. — А вы говорите: Немирович-Данченко!
Поднял палец, подозвал официанта:
— Коньячку мне еще забацай.
— Грамм триста?
— Грамм двести пятьдесят.
Вилка, задетая его все же не очень трезвым рукавом, брякнула на пол. Сева быстро нагнулся, подал вилку официанту. Тот чуть удивленно улыбнулся:
— Сию минуточку заменим!
— Это прокол, — сказала Надька, когда официант упорхнул. — Так в нашей компании с халдеями не обращаются!
— Знаю! — Сева взял ее за руку. — Но я не хочу по-вашему… Это плебс!
«Уж потерпите, вы деньги за это получаете!» — но не произнесла ничего.
— И скажите своему Борису, пусть он теперь учится, во-первых, вытирать усы и, во-вторых, правилам хорошего тона!
Говорил явную дерзость. Однако руки Надькиной не отпускал. И она не вырывалась.
— Хотите чай, кофе?
Они вернулись домой. Они вошли в родную каминную. Наконец можно было содрать с себя маски. Сева провел по лицу, словно физически ощущая следы чужих улыбок и гримас. Надька, не отрываясь, смотрела на него.
— Знаете, чего я действительно хочу, — сказал он, вольно, действительно так по-барски, опускаясь в кресло. — Я очень хочу, Надя, чтобы вы сделали мне массаж… и еще дали глоток чего-нибудь, — он усмехнулся. — Никак не выйду из роли!
Увидел ее приготовления:
— Да не надо этого льда! Плесните по-простому.
— Невкусно же будет.
— А мне не для вкусности, мне для куражу… для смелости то есть, в переводе с французского языка. Она подала ему бокал. Стояла совсем близко:
— А может, не надо вам лишней смелости, а? Просто вы не бойтесь и все.
— А может, мне в таком случае не надо и массажа?.. Он обнял Надьку за талию, а точнее говоря, за попку. И она тут же села к нему на колени. А через секунду уже целовала его, обучая своим языком неумелый его язык радости настоящего любовного поцелуя.
— Ну подожди, Сева! Дай я хотя бы свет потушу. А он просто физически не мог выпустить ее из объятий. И Надька подумала: «Да плевать в конце концов! Я имею право отдаваться своему мужу в любом виде, в любых позах и при любых люстрах».
И больше она ничего не помнила, кроме одного — лишь бы не твердить своего обычного: «Еще-еще-еще-еще!» А потом поняла, что она сейчас сдохнет от этих любовных утех, что она вылила себя всю до изнанки, что она сухая, как кресало.
— Севочка, отпусти!
Но это не произвело на него никакого впечатления. И тогда она заплакала, собираясь с силами… И последний, неописуемый восторг. Поняла: далее она не сможет двинуть ни мизинцем и завтра не сможет подняться с постели от полного бессилия.
— Ты, Севочка, неси меня в уборную, а то я, Севочка, лопну, потом обратно сюда, а ты на кухню и сделай мне, Сев, бутербродов десять с чем попало. А то я, Севочка, с голоду сейчас умру.
Но сама между тем даже не думала отпускать его, а целовала с бабской, собачьей преданностью в шею, в грудь, в живот… куда придется.
Назавтра безумие это продолжалось. И к вечеру, а вернее сказать, к ночи, когда Сева ушел куда-то в небытие — в душ или, может, к холодильнику немного подкормиться, сам полуживой, но готовый продолжать сражение, Надька совершенно отчетливо ощутила — больше не может. Но эти необузданные упражнения продолжались и на третий день. Чтобы остаться в живых, Надька пробовала притворяться, что, мол, она, ух ты! А сама просто лежала и ждала, когда он побудет какое-то время без движения, чтобы она просто могла бы положить голову ему на плечо и тихо млеть.
Но ведь это хорошо терпеть минут десять, ну, пятнадцать. А когда час напролет, невольно делаешься бешеной. И падению с этой горы уже нет ни конца, ни остановки, вплоть до полного исступления и такой опасной нирваны, которая в полушаге от смерти!
Севка наголодался за свою тридцатипятилетнюю жизнь и никак не мог насытиться. А у Надьки была другая задача. С одной стороны, никак его не обидеть — свое офигенное счастье. Но с другой — не сойти с ума… или уж аллах с ним, с умом, — хотя бы элементарно не подохнуть от боли и счастья.
Наконец она изобрела. Сева ведь, как уже отмечалось вскользь, не был сексуально образован. И Надька очень мягко стала рассказывать ему про разные там положения и позы. Их ведь придумано изобретательным человечеством чуть ли не тысячи. А кое-что, как говорят легенды, придумано даже развеселыми языческими богами… Надька не учла этого! Она и сама не больно жаловала любовные изыски. Ее кредо можно было сформулировать примерно так: легли, так давай заниматься делом, а все остальное — хреновина с морковиной… Теперь она стала обучать Севу, в основном, чтобы отвлечь от дела.
Но вот не учла она, что позы и способы в самом деле придумали боги для своих потребностей. И в исполнении такого неутомимого чемпиона, как Севка, занятия их сделались еще острее, чувственность повышалась неизмеримо. А вместе с нею и вероятность трекнуться.
И тогда Надька поняла: никакого выхода у нее нету, кроме как сказать «да будь что будет».
Умирала-не умирала, а продолжала принимать ненасытную Севину любовь. И, готовая умереть, каждый раз выживала. Может быть, прежде всего от мысли, что еще никто и никогда ее так не любил, никто и никогда так не был счастлив от обладания ею.
И что же в результате?.. Произошло, можно сказать, невероятное. В какой-то момент она поняла, что возможности ее беспредельны. Нет, что ни говори, бабский организм — вот истинное чудо света, а вовсе не какой-то там Александрийский маяк. Надо только, извините, втянуться.
А теперь вопрос. Вы когда-нибудь бывали счастливы до конца?
Ну бывали, да, бывали — в пьяном виде… А когда голова проклятая включена, счастливым до конца вам не бывать. Мысли… трижды неладные — вот что мешает. Буквально бы: шарахнуться котлом этим пивным об стенку и к Севе. Однако сами понимаете…
И нам в третий раз придется прийти в ту утреннюю комнату, в то мгновенье, когда она аккуратнейше макияжила себя, зная, что через час Севка все исцелует и слижет.
Макияжила себя для Севочки любимейшего, а проклятая оса зудела: «Надо решать. Надо решать!»
Вчера позвонил Борис… Она услышала междугородний, силой, через «не могу», выбралась из-под Севки.
— Что у тебя голос такой? — кричал Борис.
— Простыла.
— Нельзя болеть, некогда! — Он был очень энергичен и слегка подшофе.
— Ты когда приедешь?
— Ну, приеду, приеду — куда я денусь!
Видимо, девушка давала ему дрозда — охмуряла на женитьбу. Или, по крайней мере, на ценный подарок — ну, это Борис сделает. Он, сколь Надьке было известно, никогда с бабами не был жаден. А ему попалась действительно такая цыпка, что зубами заскрипишь. Надька все же не утерпела, устроила себе глянуть на нее вполглаза. Что ни говори — муж, десять лет в одной траншее.
— Ну как там… абитуриент готов?
Ей отвратительны были его полупьяные шутки… «Уж заткнись ты, козел, импотент несчастный. Сам ты „абитуриент“! Сикуха же твоя кружевная спит с тобой из-за денег, а ты…». С огромным трудом сдержала себя: