— Ну с деньгами, допустим, какая-то ситуация прорисовывается… А как мы этого устраним?
Прежде чем ответить, Надька подошла к двери. Подошла она, что называется, с понтом: никого не было в темном коридоре. Это Надька знала наверняка. Сева сидел в отведенной ему комнате и учил английский язык по лингафонному курсу. Делал он это, чтобы вообще не слышать в доме присутствия Бориса.
— Сева! Я тебе обещаю! Завтра-послезавтра его тут не будет!
— Хорошо. А эти две ночи?..
— Знаешь что, не дури! Это во-первых… И ты же прекрасно знаешь, что у меня «краски».
Итак, она выглянула в коридор с понтом. Плотно притворила дверь:
— Я думаю так! Однажды вечером…
— Что это за «однажды»?
— Ну, в удобный нам день… Ты звонишь Робе и просишь его завтра непременно приехать. Зачем — не телефонный разговор. В этот же вечер мы убиваем Двойника. Устраиваем в даче шурум-бурум. Роба приезжает, видит тебя мертвого…
— Он сам не поедет.
— Ну еще лучше — пусть кто-то из его людей: больше испугу!
— А ты где в это время?
— Нигде! Я за недели две отправлю из какого-нибудь Ростова ему письмо, что «прощайте, я на вас зла не держу. Что между нами было — забыто».
— Почему из Ростова?
— Да я условно! Пошлю письмо оттуда, куда смогу купить билет в два конца и без очереди.
— Ладно… в принципе годится. А как мы будем этого твоего?.. — В его голосе появилось что-то вроде испуга.
— Из пистолета, в затылок.
— До чего ты все продумала!
Надька не ответила, изображая гордость и досаду.
— А кто будет, прошу пардону, это самое «в затылок»?..
— Ну не я же! — она крикнула. И увидела, что Борис боится. Вот странно. Сева не испугался, когда пришлось, а этот заранее боится!
— Неужели ты разрешишь… делать мне?!
— Я не по этой части, Надьк, — сказал он с какой-то странной презрительной усмешкой. — Я совершенно не по этой!
Сперва Надька подумала, он над собой усмехается, над своей трусостью. А потом поняла: ей, убийце, и ее дружку, убийце, усмехнулась в лицо сама судьба.
Поднялся он хмурее хмурого. Выпил кофе — не помогло. А в таких ситуациях кофе никогда не помогает. В Душанбе он, как ни верти, с алкоголем напозволялся. По утрам, чтоб не страдать, глушил похмелюгу тем же средством, от которого заболел. Теперь начинался откат. И если не пить дальше, — пить дальше он не мог, — несколько дней будет эта хмурь, а потом головная боль.
Надьке, естественно, объяснять настоящую причину не хотелось. И на вопрос: «Ты чего?» он просто огрызнулся — грубо, от души.
— Да что с тобой с утра пораньше-то?
— Ни хрена! Месяц отсутствовал, приезжаю — меня встречают с красными флагами!
Надька рассмеялась с таким видом, словно выиграла у него какой-то спор.
— Что же я теперь могу поделать? Это женская физиология. Так что не глупи!
— Ладно. Потолковали и хватит. Давай сюда ученика своего.
Он все не мог решить для себя, как этого чучалу называть. По совершенно неизвестной причине Борис чувствовал к нему самую нормальную ненависть. Кажется, вот он войдет сейчас, придушил бы! С огромным трудом, продравшись сквозь свою похмельную болезнь, взял душу под уздцы:
— Ну давай-давай, веди… Он встал, я надеюсь? Надька ничего не ответила, вышла из комнаты. А когда через минуту вернулась вместе с Двойником, ненависть в Борисе зажглась с новой силой.
Здесь надо заметить, что и Огарев испытывал к своему… Двойнику то же чувство. И он тоже с огромным трудом сумел пробиться к душе своей, чтобы взять ее под уздцы.
Несколько секунд они глядели друг на друга, не в силах начать. Потом ими овладело чувство, похожее на стыд. «А ведь он смотрит на меня, как тупой бык, и не догадывается, что я с ним сделаю всего через две недели! — Так думал каждый из них. — Чего ж мне его ненавидеть! Если б я имел возможность, я бы его, наверное, пожалел!»
— Здравствуй! — сказал наконец Борис. Севе не хотелось обращаться к нему на «вы». А на «ты» он не имел права. И просто кивнул в ответ.
— Знаешь, кто такой Роберт?.. Вот и молодец. Сейчас будешь говорить с ним по телефону. В качестве экзаменовки…
Невольно он старался унизить Двойника. И это надо было прекратить к чертовой матери!
— Про дела в Душанбе тебе известно?
Здесь Севе, по логике, следовало опустить глаза. Еще бы: ведь шеф занимается наркобизнесом, а скромному библиотекарю… Ну и тому подобное… И он заставил себя, опустил:
— Да, в общем известно…
— Известно! — сказала Надька твердо.
— Вот и отлично. Запомни имена. Ребята по сырью, местные: Карим и Мухаммед. Ребята из лаборатории: Марк, Володя, Саня. Называю их по степени значимости… Повтори.
— Карим, Мухаммед, Марк, Володя, Саня.
— Хорошо! Теперь давай, говори… В смысле тренировка будет — якобы ты разговариваешь. А я тебе буду задавать вопросы от Роберта.
Но задавать вопросы не понадобилось. Двойник сделал то, чего Борис никак не ожидал. И Надька, кстати, тоже.
— Это… Роба! — вдруг заговорил он совершенно натуральным Борисовым голосом. — Такая пофигень… буквально туши свет!
Надька расхохоталась, а Борис сжал кулаки.
— Поехал этот, как его… вещий Олег. Ну, думает, суки-падаль, я вам отомщу!
— Ты что?! — заорал Борис. Если морду раскровянить этому подонку он не имел права, то закатать по печени вполне и вполне.
— Просто из психологии известно, — спокойно сказал Двойник, — что «заигрывать» какой-нибудь текст опасно. Я же не профессиональный актер, понимаете? Поэтому для достоверности мне очень нужна именно импровизация… А сейчас я показал стиль, как Борис Николаевич мог бы рассказывать «Песнь о вещем Олеге».
От растерянности Борис похватал воздуха, словно рыба. Во время этой длинной речи у него ни разу не было возможности оборвать Двойника. Тот говорил абсолютно неизвестные Борису вещи, никогда не употребляемые им слова… Наконец оклемался по возможности:
— Ты не умничай. Делай, что тебе говорят!
— Да пусть как хочет, Борис… если ему так проще!
Впервые… да, именно впервые за все их совместное существование Надька при постороннем была не на стороне Бориса! Он не сумел этого себе сформулировать. Потому что их взаимная и неукоснительная поддержка друг друга не была скреплена каким-то специальным договором. Это у них само собой разумелось изначально — у двух прирожденных мафиози. Теперь Борис почувствовал, что с ним сотворили какую-то жуткую пакость. С удивлением он посмотрел на свою жену.
Надька яснее поняла, на чем сейчас прокололась. Само собою, отныне и вовеки она была на стороне Севы. А Бориса она не то чтобы предала — это слишком высокие понятия. Она его просто отбросила, как ненужное… Наверно, поэтому в мире подобных людей говорят не «убить», а «ликвидировать» — слышите разницу?
Надька, между тем, мгновенно опомнилась — ведь надо было играть роль:
— Ты же рядом будешь, Борис. В случае если ляпнет, сразу отнимешь трубку.
В принципе это было правильно. Борис уходил в больницу, значит, Двойнику предстояло тянуть несколько важных разговоров и встреч. Надо, чтоб в нем была хорошая подкачка уверенности.
— Ладно, — кивнул он Надьке, — делай. Надька набрала номер Сермана, включила специальный динамик — теперь в комнате можно было слышать каждое слово, произнесенное Робертом. Два раза пропел длинный гудок.
— Хеллоу!
— Роба! — спокойно, без паузы сказал Двойник. — Привет!
— Боб Николаевич! — слышно было, что Серман улыбается. — Как съездил?
— Очень нормально.
— Когда вернулся?
— Вечером вчера.
— Надька где?
— В манде!
— Боря…
— Ну, извини, забыл, ты же у нас культурный! Приехала на полчаса, повертела… хвостом и увалила.
— А что девочка твоя?
В этот момент Огарев получил стремительный взгляд от своего Двойника и понял: тот просил быть аккуратнее. Так странно было спасать человека, которого ты собираешься угробить!
— Старик, это не телефонный разговор! — И заржал диким голосом, пародируя Борисово довольство собой… Нет, не то, не то. По-другому надо. Прервал свой хохот хамский. — Ты, Роба, думаешь я там отдыхал, что ли?!
Надька услышала это проявление «мужской солидарности». Показала Севе глазами: не будь дураком — Роба это все просекает лучше нас с тобой! И действительно, какое-то напряжение, сомнение какое-то послышалось в голосе эстонско-американского корреспондента:
— Когда повидаемся, старик?
— Когда скажешь! Соскучился дико!
Это были неплохие слова; они сбивали с толку тех гебистов или ментов, которые могли сейчас подслушивать их разговор. Серман, по идее, должен был понять и одобрить Борисову хитрость.
— Мне, кстати, Харитонов Юрка звонил… Стекло ветровое для «Вольвы» сделал… — И дальше тем же глуповатым, ничего не значащим тоном нес глуповатые, ничего не значащие вещи.
Но можно было поклясться, что Серман на том конце провода замер, ведь «Харитонов Юрка» было обозначением тех придуманных Борисом людей из мэрии, которые якобы готовы были протолкнуть их груз через границу.
— Я с ним встречаюсь в районе двенадцати. Потом могу к тебе подскочить… Как насчет часа дня?
— Идет! Жду.
Двойник положил трубку, откинулся в кресле — устал. Да и не мудрено устать! Но отлично отработал. С некоторой суетней, но отлично! Надька так вся и светилась гордостью за свое произведение искусства… И вдруг понял, заметил Борис: Надька на него не глядела. А ведь должна была бы глядеть — чтоб получить «поощрение от вышестоящей инстанции». Однако она так радовалась неприятно… словно Бориса вообще не существовало!
Да хреновина это. Показалось!
А все равно он ощутил вдруг свою удивительную ненужность. Эта кукла говорящая плюс Надька — хорош, больше никто и не надобен!
Придет же в голову такая ерундовина!
Пока он думал это и потом успокаивал себя, Надька, так и не взглянув на него «получить поощрение», ушла из комнаты собирать вещи для больницы. Борис остался вдвоем с… этим. И неожиданно для себя ощутил неловкость… Во, чушь собачья! Он же — мой нанятый работник, слуга. Он у меня корм из рук получает!.. Однако ощущал в себе это нелепое чувство — неловкость.