Человек, видящий в себе неудачника и посредственность, всегда умнее и талантливее самоуверенного петуха. Но петухи (так уж распорядился Господь) обычно бывают куда счастливее и куда чаще добиваются большего.
Огарев стал вдруг именно петухом. И он добивался успехов. Наверное, еще какой-нибудь год назад он бы счел подобные успехи унизительными для себя. Но как же все быстро и диаметрально стало по-иному. Теперь был один критерий — улыбка и слово Надежды.
И Огарев продолжал совершать свои подвиги, все более становясь потенциальным уголовником… И смеялся над собой, когда выметал из головы столь глупые мысли — ведь все это была действительно лишь игра в детектив. Игра, которую в любой момент можно прекратить, явись на то желание или необходимость… Так ему казалось.
Сидя за рулем столь привычной теперь машинки и ожидая возвращения из леса своей любимой, Огарев с удовольствием вспоминал сегодняшний визит к Роберту. А ведь это не было легкой прогулкой — куда там!
Во-первых, они вдруг поняли с Надеждой, что Огарев никогда этого господина не видел. У них как-то само собой разумелось — мол, тебе дверь открыли:
— Привет, Роберт.
И пошла вода…
А если откроет не Роберт? Если… да мало ли, может, просто случайный гость, может, просто телохранитель!
— Ну, понимаешь, он довольно высокий такой, — принялась описывать Надежда, — здесь вот такие вот залысины…
— Ладно, Надик, разберусь.
Толку от ее описаний все равно никакого не было… Он высадил Надежду у ГУМа, чтоб она послонялась пока по кооперативным точкам, а сам погнал на Кропоткинскую-Пречистенку, нырнул в заросли арбатских переулков. Дом и подъезд к нему Надежда описала с предельной ясностью. Поэтому Роберт, буде он станет наблюдать за ним в окно, вряд ли заметил бы что-то подозрительное. Только если странно робкую езду «Бориса». Ну это, мало ли… Допустим, человек с похмелья.
Набрал нужный код, взбежал на третий этаж… Черт возьми, Борис ни за что бы не стал пешком подниматься!
Немедленно вызвать сюда лифт, хлопнуть дверью… Да? А если он сейчас смотрит на меня в дверной глазок! Постоял на площадке, делая вид, что борется с одышкой, шагнул к роскошно обитой двери, на которую была привинчена латунная солидная табличка: «Роберт Серман, корреспондент газеты „Стар“». А сколько Борис обычно звонков звонит?.. Опять опасность!
Нажал на кнопку пять или шесть раз… Заодно оправдаем и беготню по лестницам.
— Привет, Боб, что такое?
Елки-палки! И гадать не надо, у него же эстонский акцент!
— Привет, Роба… Пива дай!
— Сию минуту, — Роберт отступил, пропуская его, и отправился на кухню: — Иди в кабинет…
Н-да… «в кабинет»! Он остановился в прихожей перед зеркалом. Стал якобы себя разглядывать. Появился Роберт с двумя банками «Туборга».
— Ну? — спросил Сева, поймав в зеркале его взгляд. — Как я выгляжу?
— Нормально… Почему не загорел?
— Работал, как лошадь!
Вслед за Робертом он прошел наконец в кабинет с большим письменным столом, заваленным газетами, на котором уместилась и пишущая машинка, и компактный телефакс. Они сели в кресла за маленький столик, Роберт протянул Севе банку абсолютно ледяного пива:
— А за рулем?
— Кончай ты!
— Ну что там в Душанбе?
Естественно, никаких глубоких подробностей Сева не знал. И поэтому он стал, что называется, «тянуть резину», то есть довольно невнятно бормотать, что все-де нормально, ребята во главе с Мариком колотят работу добросовестно, поднакопилось уже немало добра… И умолкал на полуслове, будто мучаясь и не зная, как подступить к главному. Пива он едва отхлебнул — потому что он просто не любил его. Но это тоже рисовало общую атмосферу волнения и дискомфорта, в которой якобы находился Борис. Наконец Роберт не выдержал:
— Чувствую, что ты очень хочешь, чтобы я спросил:
«Боря, что случилось?» Ну так я спрашиваю!
Огарев опустил голову. Странное раздвоение сейчас присутствовало в нем. Он ликовал, что столь замечательно удается его обман. Но другой своей половиной он был абсолютный Борис и потому искренне трусил из-за того, что придется сейчас сказать шефу.
— Короче так, Роба… — И замолчал, не решаясь произнести.
Но Серман больше не хотел помогать ему, и пауза тянулась.
— В общем это… Деньги нужны быстрее!
Теперь Роберту настал черед услышать, как сердце бьется.
— А что это такое «быстрее»?
— У них обстоятельства изменились! — «Борис» выговорил самое трудное и теперь свой страх старался замаскировать наглостью и отчаянием: — Только не спрашивай, какие обстоятельства. Я тебе не Гавриил Попов!
— Но ты, я полагаю, знаешь…
— Роба! Я что, очень похож на дурака? Нужны деньги! И тогда эти люди готовы наполнить всем, чем мы пожелаем, емкость в семьдесят пять литров.
— Почему «литров»?!
— Потому что таковы обстоятельства… такова тара! Они уперлись друг в друга взглядами. Роберт готов был к извержению всей своей злости.
— Роба… через две недели… Мы слишком далеко зашли. Давай деньги!
И еще раз упредил его взрыв:
— Тебе ничего не поможет, Роба. Если даже ты будешь меня пытать самыми современными методами. Спасут только деньги!
— Но это физически…
— Тогда мы пролетим.
— Ты должен что-то переиграть, Борис!
— Послушай, милый! Я телепаюсь за какие-то сто тысяч. Вся слава, весь успех и, я так понимаю, неплохая премия достанутся тебе. И плюс еще проценты, которые ты у меня крадешь!.. Роберт, пошел ты на хрен, понял! Сделай, в конце концов, что-нибудь экстраординарное!
Роберт внимательно, с удивлением смотрел на него:
— Что случилось, не могу понять… Ты как-то непонятно изменился, Борис…
Огарев быстро побежал назад по своему «монологу». По крайней мере, два прокола лексических: Борис никогда не скажет «крадешь» — только «воруешь», и он явно не употребляет слов «экстраординарное»… Потом эта интонация независимая…
Куда же спасаться? В отчаяние, в усталость… И сказал голосом человека, который устал бояться одной и той же мысли:
— Роберт! Не будем морочить друг другу голову… Когда эти демократические фраера смогут получить деньги?
— Самое удачное — дней через двадцать.
— Такой вариант не проходит. У них очень узкое временное окно!
Черт подери, «временное окно», опять его подводила книжная лексика. Однако на этот раз Роберт не обратил на его слишком «Севины» слова никакого внимания, ибо уже начал отчаянно кумекать.
Господи, как же ему приходилось крутиться! Если это действительно была лишь игра, то игра излишне сумасшедшая. Два миллиона «зеленых» еще где-то болтались между Нью-Йорком и Москвой, а уже надо было делать всю подготовительную работу. Сегодня они со Скием наметили ехать за шампанским.
Прожив тридцать пять лет, Всеволод Огарев ни разу не общался с подданными Соединенных Штатов Америки. А теперь в течение недели уже второй американец!
Кстати, Игорь Ский жил недалеко от Роберта, тоже в очень респектабельном, по нашим московским меркам, доме, где прежде обретались работники аппарата ЦК, а теперь всякая шушера с деньгами вроде эстрадных звезд, демократических новых чиновников — из тех, кто покрупнее, и несколько квартир занимали деловые иностранцы — для придания всему этому делу лоска.
— Я к Игорю Евгеньевичу из сто двадцать седьмой, — сказал Огарев сидевшей внизу привратнице.
Поднялся на пятый этаж, подошел к нужной двери, занес над звонком палец… Нет, он действительно устал! Потому что опять начинал визит, находясь на самой кромке опасности. И снова, казалось бы, мелочь: этому Игорю, по словам Надежды, около шестидесяти. Не важно, что он выглядит молодцом, — возраст есть возраст. В этой связи как его называет Борис — на «ты» или на «вы»?
Ский открыл дверь — стоял на пороге свеженький, прилизанный, пахнущий заграницей:
— Привет-привет!
— Хэллоу!
— С каких это пор мы стали американцами? — Игорь Евгеньевич удивленно усмехнулся.
А Сева в душе чертыхнулся, опять ничего не ясно.
— Ох, Игорь! Голова кругом…
— Вы, кажется, были в командировке?
Слава Богу, прояснилось.
— Да, пришлось кое-где побывать… А как вы поживаете?
Ский наконец закрыл дверь:
— Мы торопимся?
— Да, лучше времени не терять.
— Тогда я буду сию минуту готов! Выпьете чего-нибудь?
— Спасибо, Игорь. Одевайтесь, пожалуйста!
И опять Ский с некоторым удивлением глянул на него… А как надо было сказать? «Одевайтесь, мать вашу так»? Ничего, привыкнут. И еще будут говорить, что, мол, Борис так изменился к лучшему!
Они подъехали к магазину, который Огареву указали барыги со старого Арбата, — указали, естественно, не задаром… Огарев несколько дергался. Надо было бы сперва заехать сюда одному. Но не получилось в этой мусорной метели дел. Или, еще точнее, он самонадеянно поленился. Потому что был уверен: удача не оставит его.
— Ашота Ильича где можно видеть? — спросил он у продавщицы. Та посмотрела на абсолютно незнакомого мужика. «А вам зачем?» — хотела спросить она недоверчиво и надменно. Однако Огарев взглядом вдавил обратно уже готовые вылететь слова.
— Пройдите, Ашот Ильич у себя. — И подняла крышку прилавка.
Надо сказать, он и «за кулисами» магазина был в первый раз в своей жизни… Бывал, конечно! Когда его вместе с еще кое-какими малоценными работниками библиотеки послали отоварить случайно перепавшие и весьма жалкие заказы… Господи! Когда же это было? Лет четыреста назад? Помнится, он еще возмущался:
— Воля ваша, но я больше ни под каким видом не стану окунаться в эту клоаку!
Теперь он, не торопясь, шел мимо закрытых дверей подсобки. Каждая из них была обита оцинкованным, лоснящимся от избытка ворованного железом. И из-за каждой двери пахло чем-нибудь съестным; селедкой копченой, сыром голландским, мясом лежалым, которое кооператоры не взяли, и теперь его надо срочно выкидывать на прилавок…