А он еще минут десять неподвижно сидел в машине — эта встреча далась ему нелегко. Потом протер номера, чтобы не иметь контактов с гаишниками, и поехал в Москву, на квартиру…
Тетя Наташа сделала еще десять бутылок. Огарев вынул очередную пачку сторублевок, положил перед «затыкальщицей». И заметил в глазах ее испуг… если не ужас.
— Вы чего теперь-то боитесь, тетя Наташ?
— Очень уж много денег даешь! А потом, когда сделаю, ты меня…
В принципе она была права, лишняя свидетельница…
— Да я вам матерью клянусь!
Еще хватило сил сделать очень искреннее лицо, чтобы она успокоилась. Но внутри все ныло, потому что отвратительно это — в таком деле клясться покойной матерью.
Он смотрел, как тетя Наташа продолжает закупоривать бутылки. Работа словно гипнотизировала ее. С бутылкой, с проволокой и круглогубцами в руках она, кажется, ничего не боялась.
«Матерью клянусь!» А ведь игра в наркотики — это грязная игра. Увлекательная — потому что хорошо, когда можешь победить сразу столько людей. Но игра все же грязная по сути. Человечество борется с наркотиками, и лишь кучка очень подлых людей… и он в их числе, Огарев Всеволод… Единственное оправдание — что, мол, не своих же — американцев травим. Но ведь это совсем не оправдание.
Есть, правда, другое. Смысл его в том, что запретами ничего не добились. Скорее, только вздули цены и разожгли интерес. Это как меры Горби-Лигачева по борьбе с пьянством. Да как всякий сухой закон! И может быть, в таком случае наркобизнес и запрет на него — это две руки одного вурдалака?!
Тетя Наташа стала брать очередную бутылку, толкнула ее, бутылка упала набок. Но сантиметровой толщины стекло не так-то просто разбить. Однако сердце у Огарева чуть не разлетелось на куски:
— Осторожней же!.. Вот что, тетя Наташ, ложитесь-ка спать. А завтра продолжим.
Глава 7
Что за сердце неспокойное!
Борис знал: все в полном о’кэе, и по линии Душанбе, и по линии Робы, и по линии… да по всем линиям. А сердце вот скреблось и скулило. Не лежалось ему, и не курилось, и не спалось, и телевизор он смотреть не мог. Снял трубку внутреннего телефона:
— Ален, заскочи.
— Сейчас, Борис Николаевич!
Вошла, близко остановилась у кровати — чтоб ее по заднице легче было погладить. Что он и сделал, конечно, без задержки. Мужику после сорока валить сестру на постель не всегда обязательно. Но вот подержаться за разные теплые части тела — способствует выздоровлению.
— Ален, принеси мою одежду цивильную.
— Ну вот, сколь волка ни корми, он все в лес…
— Да на полчаса всего, Ален! Остофигело валяться. Я вообще, наверно, по территории только погуляю…
— Ладно вам врать-то!
— Ну, принесешь?
— Принесу!
Он еще хотел спросить, не знает ли она, может, какая их машина едет в город — пусть бы его прихватила. Но промолчал. Все же Алена за него отвечала. Надька сюда столько денег убухала, да еще чтобы медперсонал на цырлах не скакал!
Ведомственная эта и, кстати, очень неплохая больница расположена была на окраине Москвы, по существу, за Москвой. И выбраться отсюда — целая проблема. Но ведь к больнице то и дело подгребают какие-то машины. Борис с одним потолковал таксистом, с другим, на третий раз оказалось удачно. Сел рядом с шофером, закурил, угостил водилу… А какой, интересно, дурак от «Винстона» откажется?
И тут одно обстоятельство рассмешило Бориса; он вспомнил, что у него нет денег. Вернее, есть, но мало. Такое странное и давно позабытое чувство!
— Вы чего? Неудобно сидите? — уважительно спросил шофер. Эти холуи сразу чуют, кого посадили! Борис подмигнул ему и ничего не ответил.
— К бабе?
Вот разговорчивый попался! Да в принципе можно было бы и поговорить, делать-то все равно нечего, дорога длинная — с юга на север, из одного Подмосковья в другое… Но к подбородку и к нижней губе у него была приделана блямба, «пластическая шина», как называла ее лечащая врачиха. И от этого голос у Бориса выходил какой-то старческий, с шепелявинами и бормотанием в нос. Что еще его дополнительно дергало — он не мог никому позвонить и все новости узнавал лишь через Надьку… Хотя теперь надо отвыкать от прежних друзей. Отныне он уже не Попов Борис Николаевич, а… шут его знает, какой Надька сделает паспорт.
А за бывшего него что-то там Двойник бормочет и совершает разные телодвижения.
Надька же твердит ему одно:
— Все нормально, все нормально. Это не телефонный разговор.
А сама, падла, уже не была больше недели! Говорит, простуда дикая. И когда разговаривает с ним по телефону, то сильно кашляет, с понтом.
Но за этим кашлем и за этим «все нормально» как-то не слышалось Борису тепла. Вот что и дергало на самом-то деле!
— Игорь Евгеньевич, поехали, золотой!
— Постепенно поедем. Я хочу еще раз все продумать. Знаете, береженого Бог бережет, как сказала монашка, надевая на свечу презерватив!
Это должно было вызвать смех или хотя бы улыбку, но они слишком волновались оба.
— Давайте снова пройдемся по всем нашим действиям в аэропорту от начала до конца.
— Ну извольте! — опять он сказал неборисово слово, однако Ский уже не замечал этого — привык.
Проговорили медленно, шаг за шагом, всю операцию.
— Вы понимаете, Боря, я простой честный коммерсант. Я совершенно не специалист по такого рода мероприятиям!
— Да ведь от вас же ничего не требуется. Вы только бутылки не перепутайте — две левые крайние. Я к вам поверну ящик нужной стороной.
— Ох, боюсь!
За последние дни Огарев так часто слышал это слово, что едва мог скрыть раздражение свое:
— Ну, дорогой мой, кто не рискует, тот, как известно, не пьет шампанское!
Поехали наконец. Перво-наперво в гараж, специально нанятый Огаревым на месяц. Туда он свез закупоренные тетей Наташей бутылки. Теперь надо было перегрузить ящики и — в аэропорт. В принципе Огарев все продумал, и даже то, что скиевский микроавтобусик «Ниссан», наполовину въехав в гараж, закроет какой-либо обзор для любопытных глаз, буде такие попадутся в это утреннее время среди недели, когда по идее все автовладельцы должны находиться на работе.
За рулем сидел Ский, и это было очень кстати, потому что Огарев не очень-то представлял, как он управится с большой машиной… Приехали, перегрузились. Ни одна живая душа не видела их за этой работой. И даже ни кошки там не было в этот час, ни собаки, ни птицы в мутных небесах. Меж гаражами, что на целые гектары разрослись здесь нечистым, уродливым пятном, расползался густой, мокрый туман. Напитавшись запахами бензина и прочей дряни, он уходил в город.
Эта чисто словесная картина выстроилась в голове у Огарева и тут же пропала навсегда в бездонной яме памяти, так и не востребованная оттуда до самой его смерти… Спокойно улыбаясь, чтобы поддержать Ския, и беспечно глядя на дорогу, он еще раз пробежал операцию. Ведь заглавная роль в этой игре отводилась ему. Так он сам решил. Так ему было проще… хотя и труднее.
Впрочем, Ский тоже неплохо потрудился в эти дни. Конечно, ему, скорее, повезло. Но это уж, извините, никого не касается; хотите потом, хотите везением, лишь бы получить результат! А Ский его получил.
Тот, стало быть, префект Северного (не то Южного) округа, с которым Игорь Евгеньевич водил дружбу на почве открытия совместных предприятий (и, несомненно, получения префектом неких дружеских презентов), узнав о трогательном юбилее в доме Ския и проблеме с шампанским, выписал бумагу, где говорилось, что данный округ Москвы является побратимом соответствующего округа города Нью-Йорка и данное шампанское — дар одного великого народа другому… Ну или что-то в этом роде. Фактически бумага не имела для таможни официальной силы. Но кому это охота связываться с новым московским правительством?..
Вы пробовали?
Вот и не пробуйте!
— Шеф, да погоди чуток! — он жестко усмехнулся водителю, который крепко взял его за рукав. — Всю дорогу ехали как люди. Расплачусь я! И еще на чай кину.
Шофер неохотно отпустил мягчайшую замшу. У калитки Борис позвонил раз, другой… Едрена лошадь! Неужели дома нету?! Куда ее в такую рань?..
Но тут же услышал из переговорника непонятно нервный Надькин голос:
— Кто?!
— Да открывай ты!
— Борис?!
— Да, открывай. Долго по телефону-то будем разговаривать?!
Но пауза, совершенно необъяснимая для Бориса, тянулась еще не менее минуты, наконец щеколда, подчиняясь электрическому сигналу, брякнула.
— Пошли, — теперь Борис и не подумал взглянуть на водилу. — Кому смел не поверить! Получишь деньги — вали! — Он поднялся на крыльцо, бросил через плечо: — Подожди. — Вошел в дом.
Надька сразу как-то не понравилась ему. Она что-то делала здесь. И теперь при его внезапном появлении пыталась замести следы… Ты лиса, конечно. Да ведь и я-то волк! Но сейчас некогда было:
— Дай там рублей семьдесят, Надь, с таксистом разобраться.
И когда снова вернулся в комнату, Надька уже вполне пришла в норму… Так, может, не стоит и затеваться? Какое мое дело, чего она тут химичила по-тихому. И спросил больше в шутку, чем всерьез:
— Ты чего такая, как будто персик украла?
Не особенно ожидая какого-то существенного ответа, двинулся к жене, чтобы обнять ее, чтобы потрепать по загривку: от меня нигде не скроешься, только я мужик широкий, не лезу по мелочам.
По Надькиному лицу вдруг он заметил это!.. По Надькиному лицу ходили непонятные дикие тени. Она хотела выговорить что-то и не могла… Да что за хреновина с морковиной?..
— Сядь, Борис!
Невольно он подчинился.
— Ты откуда?
— Да сбежал на пару-тройку часов.
— Есть новости.
— А чего так сразу — мешалкой по… тому самому месту? Дай хоть рюмаша с дороги.
Надька отрицательно покачала головой.
Ну вот, наступила пора решительных действий. Огарев достал из кармана плоскую фляжку, отвинтил блестящий колпак.