— А, забыл! Правильно, раз позвонить должен, значит, знаю номер. Но он просил его никому не давать.
Женька шумно вздохнул, и старик тотчас вытащил из кармашка рубахи визитную карточку, протянул ее Зырянову:
— Эдик просил незнакомым не давать, но вы, вижу, его знаете.
Визитка была сделана на европейском уровне: черный фон, золотое тиснение, цветная фотография, текст на двух языках. Из этого текста следовало, что Эдуард Тимофеевич Пилявин является заместителем генерального директора ТОО «Тракс». Кое-что следовало и из самой фотографии: Пилявин был действительно тем самым молчуном, единственным из троицы, кого Олег не послал в нокаут на ночном шоссе.
Старика уже малость развезло, но он выпил опять и почти не протестовал, когда Зырянов сопроводил его в подпол, только взял с собой бутылку и остатки закуски.
— Ты идти можешь? — спросил Макаров Пашу. Тот сидел на стуле и поглаживал заметно дрожащие ноги. — Хоть до своего «Москвича» сам дойдешь?
— У меня уже нет машины. — Павел, несмотря на освобождение из заточения, выглядел хмурым, не отрывал глаз от пола. — Я им пока доверенность на вождение подписал, но они заставят меня и дарственную оформить…
— Очнись, Паша, ты уже не у них в подвале. И твой «Москвич» стоит тут неподалеку, тебя дожидается. Ходит, между прочим, по-прежнему хорошо. Послушай, почему они именно к тебе прицепились, а? Ты раньше имел с ними дело?
— Нет. Тогда, когда мы в Калугу ехали, я их в первый раз увидел. Они номер машины запомнили, вычислили меня. А идти я могу, сколько надо. Только почему-то дрожит все. Меня кололи вчера. Понимаешь, Олег Иванович? Кололи, накачали чем-то. Если бы не это, я бы ничего им не сказал.
Они уже миновали длинный двор, когда Макаров спросил:
— И чего же ты им сказал такого? И с какой стати ты им вообще понадобился? Ну поймали они тебя, ну автомобиль забрали, а держать-то в подвале зачем? Это же беспредел: и колес человека лишить, и деньги вымогать.
Павел остановился и поднял глаза на Олега:
— Они меня из-за тебя ведь взяли.
— Из-за меня?
— Ну да. Сказали, что не прощают обид. Требовали твой адрес сообщить, но я им наплел, что ты просто в городе проголосовал, пообещал нормально заплатить, и я тебя повез под Калугу. Тогда они начали интересоваться, по какому точно адресу я тебя отвез. Я сглупил, мне надо было сочинить, что ты в Калугу торопился, вышел, допустим, возле вокзала. Но я проговорился, я сразу сказал, что в деревню мы ехали. Вот они…
Макаров понимающе кивнул.
— Крашенинников условие поставил: или деньги с меня, или твои координаты. Я молчал, честное слово, но вчера, после уколов… Не помню сейчас точно, но я, кажется, все им выложил. Это как в бреду было. Если бы не уколы, я бы никогда этого не сделал, ты веришь мне? Никогда!
— А что, разговаривал с тобой Крашенинников? Не Пилявин?
— Пилявина я только вчера увидел. Со мной он почти не общался, а на тех двоих, которые меня сюда приволокли, шумел. Не знаю, за что, они наверху были, но и сюда крики долетали.
— «Почти не общался» — это как понять, Паша? Что-то, значит, и от тебя он хотел?
— Ему нужен был только адрес, по которому я тебя отвозил той ночью.
Макаров на миг представил невеселую картинку: у забора деревенского дома стоит высокий тридцатилетний балбес и наблюдает за играющим во дворе Олежкой. Тут же знакомая уже тупая боль стала раздирать затылок и висок, не давая возможности спокойно соображать. Женька взглянул на командира, все понял: он только по одному взгляду уже научился определять состояние Макарова.
— Пойдемте в машину, у нас еще будет время обо всем поговорить.
— Но я не виноват, вы верите мне?
Женька кивнул:
— Ладно, Паша, забудь. Тебя же никто и не винит. — И уже тише спросил: — Ты за руль сесть в состоянии? Олег Иванович, похоже, отключается. Он от ранения никак не отойдет.
Макарову больше всего хотелось сейчас, чтоб «Москвич» помчал его к Лесе. Зырянов словно бы прочел желание командира, сказал:
— Сейчас бы, конечно, в калужские края махнуть, но не будешь же там жить в ожидании, когда на нас нападут, так? Есть предложение: сыграть на опережение. Пилявин обещал завтра к обеду сюда приехать? Вот тут с ним и поговорим: в тиши, на природе, можно даже в том самом подвале, где Паша сидел, и цепь ту же ему на шею накинем. Годится, Олег Иванович?
К Макарову вернулась способность соображать. Боль ушла. Боль подступала, как страх в бою: когда не знаешь, прикрывает ли кто твою спину, начинаешь психовать, но когда уверен, что удара с тыла не будет, успокаиваешься. Вот и тут: хорошо, что рядом Зырянов. Говорит он не совсем верно, но направление мыслей правильное.
— Это, Женя, можно было бы сделать, если бы не убежал в лес Крашенинников. Думаю, он уже успел вернуться в Москву, а значит, Пилявин в курсе случившегося. Если он не дурак, то сюда не сунется. А дураком он мне не показался.
— Логично, командир. — Женька виновато погладил чубчик. — Забудем про цепь, прокололся я. И что ты предлагаешь?
— Пока ехать домой. Павел пусть забирает свою машину…
Базаров затряс головой:
— Ничего мне не нужно! «Москвич» они все равно у меня отберут, и, кроме того, опять неприятности начнутся. Касались они бы только меня — я бы, может, и повоевал, но и теща под удар пойдет, и жена… Ей же рожать вот-вот. Черт с ней, с этой машиной! Получится — другую наживу.
— А если и другую отнимут? — вполне серьезно спросил Зырянов.
Павел помолчал, потом, не поднимая глаз, виновато произнес:
— Все равно я в эту игру не играю.
— Может, жалеешь и о том, что мы тебя из подвала выпустили?
Базаров, чуть скривив губы от Женькиного вопроса, ответил:
— Зачем вы так… Я бы в том подвале дуба дал, не вышел бы оттуда, чувствую. Но раз вышел… Мне есть теперь что терять, понимаете? Не «Москвича», а женщин своих. Лариса родит — сразу отвезу их всех куда-нибудь подальше от столицы, и потом уже…
Он замолчал, и так, не проронив ни звука, прошел от двора до стоявшей на обочине пустынной дороги машины. Сел за баранку и только после этого закончил фразу:
— Потом, может, и сквитаюсь кое с кем.
— В милицию идти не собираешься? — спросил Макаров.
— Если бы тачку ночью от дома угнали, тогда можно было и пойти, а так… Бену менты ничего не сделают, мне в лучшем случае тоже, а в худшем… Худшего я не хочу.
— Успокойся, Павел. Гарантирую, что на машину твою никто из этой троицы уже зариться не будет. Смело гони ее домой.
Глава десятая
Макаров промаялся всю ночь. Через каждые полчаса вставал с кровати, подходил к большим настенным часам. Стрелки на них двигались на удивление медленно.
Он ждал, когда они покажут восемь, но не дождался, за четверть часа до этого уже набрал номер телефона детского сада, где работала Леся. «Конечно, там еще никого нет», ругнул себя за невыдержанность, но после первого же гудка трубку сняли и женский голос сказал:
— Слушаю.
— Мне Леся Павловна Котенкова нужна.
— И кому же это я так нужна?
— Мне.
Он почувствовал неловкость из-за того, что не узнал ее голос. Впрочем, она, вероятно, испытала то же самое. Возникла пауза.
— Как вы там? Олежка не болеет?
— Спасибо, все нормально, Олег Иванович.
Она его всегда так называла, но именно сейчас это воспринялось больнее всего. Он почему-то надеялся, что отчуждение исчезнет хотя бы в разговоре по телефону, но… Хорошие слова, придуманные им ночью, исчезли, и казенным командирским голосом он попытался объяснить ей причину своего звонка.
— Леся, бери сынишку и приезжай ко мне, хорошо, если это сделаешь прямо сегодня же.
— У меня отпуск только в августе, Олег Иванович, сейчас просто не отпустят с работы. В это время детишки болеют, знаете, как? И потом, Олежке лучше все-таки побыть сейчас на природе, чем среди дымов и асфальта.
— Леся, ты не поняла меня. Я ведь тебя к себе не на время отпуска зову. Бросай все и приезжай. Навсегда.
Нет, она все прекрасно поняла и ответила не задумываясь:
— Олег Иванович, я очень этого хочу, но вот так, сразу… Не смогу я так. Мне нужно время, чтоб не чувствовать себя чужой рядом с вами.
Олег меньше всего хотел ее сейчас пугать, рассказывать о Крашенинникове и Пилявине, о том, что в Москву надо ехать ради безопасности ребенка и ее собственной, и он выдавил из себя опять неживые, холодные слова:
— И все же так надо, Леся! Просто необходимо, чтобы вы с Олежкой хотя бы некоторое время пожили здесь. Я не могу все объяснить, это не телефонный разговор…
— Конечно, не телефонный. Вы же пока не работаете? Вот и приезжайте в деревню в любой день, мы будем рады.
Проснувшийся Зырянов, определив по хмурому лицу командира, чем закончился его диалог с Лесей, грустно улыбнулся:
— Что-то не везет нам в последнее время на понимание со стороны женщин, Олег Иванович. То мы их не понимаем, то они нас.
— Тебе-то чего жаловаться? — все еще глядя на замолчавшую телефонную трубку, сказал Макаров. — Или с Аллой поссорился?
— Не то чтобы поссорился, но — все, туда я больше не ездок.
Нет, ссорой это действительно нельзя было назвать. Зырянов приехал в Москву из родных ростовских степей малость передохнуть после войны и заказать подходящий протез вместо потерянной кисти: ее отрубил Женьке топором чеченец, когда спецназовец попал в плен. В план отдыха входила и любовная программа. Реализуя ее, Женька познакомился с женщиной, свободной во всех отношениях. Алла жила на содержании любовников. В последнюю встречу она сказала: «Ты ведь знаешь, кто я и какая, потому не устраивай мне разбор полетов, ладно? Некоторое время мы не сможем с тобой встречаться, потому что приезжает один из моих богатеньких стареньких дружочков, тот, чья бритва в черном футляре».
На полках ее ванной лежали три электробритвы. Хозяева их, прибывая по коммерческим и прочим делам в Москву, останавливались у Аллы, веселой, красивой, не связанной мужьями и всякими предрассудками женщины. Женьку она выбрала на роль заполнителя пауз. Как бы он хотел собственноручно отнести эти бритвы на свалку, бросить их там под гусеницы бульдозера, однако… «Женечка, ты славный, ты умный, ты порядочный, я еще не встречала таких мужиков, вот тебе мое тело, Женечка, но большего у нас с тобой просто не может быть! Ты пока не знаешь, что я тебе не пара, ты пока не знаешь, что у нас не может получиться семья, но я это уже знаю, я мудрая, как всякая ломаная жизнью баба, и не хочу своей мудростью злоупотреблять. Эти бритвы я не выброшу, Женечка, по крайней мере, пока не выброшу, хочешь — называй меня циничной и расчетливой, хочешь — б…ю, но вот такой принимай меня или не принимай: переделываться не буду…».