Мало водки и закуски мало…»
Легко подружился Женька и с Олежкой. К Лесе попробовал было поначалу обращаться на «вы», но та с ходу зарубила такую его дипломатию:
— Я что, так старо выгляжу, да?
Вечером, когда Зырянов уже напился парного, сразу после дойки, молока и курил, сидя на длинной деревянной скамье теплой веранды, они объяснились. Павел Павлович посвистывал во сне за печкой, Филипповна укладывала внука, так что говорить им никто не мешал.
— Женя, Олег Иванович неспроста ведь тебя прислал. Он звонил сегодня, и я поняла…
— Это скорее всего ложная тревога, Леся, так что не волнуйся.
— Уговаривать меня ехать в Москву пока и не старайся, с Олежки я не буду спускать глаз, что еще мне делать?
— Не противиться тому, что я вас буду сопровождать в садик и из садика.
— Конвоировать. — Она улыбнулась, но тотчас согнала улыбку с губ. — У Олега Ивановича новые неприятности? Кто-то за ним охотится? Он не может приехать сюда, чтоб нас не подставить?
— На все вопросы я коротко отвечу: да.
Следующий день начался планово: поездкой с Лесей и Олежкой в садик. Торчать возле него до вечера не имело смысла. Женька вернулся, чтоб заняться прекрасной работой: сбивать масло в деревянной маслобойке, потом пить пахту. Павел Павлович начал было соблазнять его на другие напитки, но Женька проявил удивительную стойкость, и старику пришлось вскоре петь в одиночестве:
— В пещере каменной нашли бочонок водки… Женя, а под бочонок какая там, в походной твоей, закусь шла?
На вечернем автобусе Зырянов поехал встречать Лесю и Олежку. Остановка была недалеко от садика, дорожка туда хорошо просматривалась.
Леся вышла точно в условленное время, держа сына за руку. Кажется, все нормально.
Стоп! Из-за ограды садика показался высокий мужчина, он смотрит точно в спины женщины и ребенка, прибавляет шаг, наверняка желая догнать их…
— Олежка! — Женька выбежал на дорожку, раскинул руки навстречу пацану, но при этом не сводя глаз с того, кто шел следом за Лесей.
— Дядя Женя! А мы сегодня из пластилина драконов делали!
Высокий мужчина резко остановился, потом развернулся и пошагал в обратную сторону. Свернул за тот самый угол, откуда и появился.
Леся уловила настороженный взгляд Зырянова, лицо ее тотчас стало строгим, она быстро обернулась, но никого уже не увидела.
— Ты что-то заметил? — спросила тихо, чтоб не услышал сын.
— Нет. Просто излишнее рвение проявляю.
Автобус оказался заполненным наполовину. Пассажиры, почти не скрывая любопытства, косились на Женьку.
— Этим маршрутом одни и те же ездят, — пояснила Леся. — Все друг друга знают, вот новенького и рассматривают.
— А кроме меня незнакомых в салоне нет?
— Нет.
Женька прикрыл глаза, пытаясь вспомнить лицо на фотографии с визитки Эдуарда Пилявина, которую им отдал старик, охранявший Павла. Точно утверждать, конечно, трудно, но схожесть с этим, сегодняшним, кажется, есть. Надо быть на стреме.
— Ты не заснул, Женя? Наша остановка…
Вечер выдался тихим и снежным.
Зырянов после ужина вышел во двор, выбрал очень удобную позицию у забора: сам оставался в тени, но хорошо видел в оба конца улицу, освещенную редкими фонарями.
На дороге со стороны города показались огни машины. Не доезжая до крайнего дома, та остановилась на обочине: точно так же поступил и Макаров, когда они накануне ездили в Топчино. Марку легковушки можно разглядеть. Кажется, «Жигули». Нет, «Таврия».
Лампочка на миг осветила салон и тотчас погасла. Приехал один человек. Вот он вылезает, высокий, лет тридцать… Тот самый, который хотел догнать возле детского садика Лесю. Так, подходит к калитке их дома, смотрит в окно. Конечно, можно подождать и посмотреть, что он собирается сделать дальше, но очень уж удобно стоит этот тип, всего в трех шагах. Остается перемахнуть через забор…
Глава тринадцатая
— И до Москвы, небось, слух уже дошел, как я там погорел?
— Погорел? На чем?
— На естественном отборе! — Шиманов засмеялся, включил правый поворот и въехал в тихий узкий переулок. Остановился почти сразу же, взглянул на часы. — У нас с тобой есть минут десять, так что можем поболтать на вольные темы. Значит, не слышал, как я в Чечне фраернулся?
Макаров покачал головой.
— Ночью пошли мы на операцию. Разведка с вечера донесла, что «духи», бля, гранатометчиков посадили там, где на следующий день наши должны были пройти. Ну, пяток зеленых гвардейцев с «шайтанками» мы взяли без шума и пыли, а у одной точки завязалась перестрелка, и двоих моих ребят не очень сильно, но осколками посекло. В кровищи они… Возвращаемся мимо вертолетной площадки, «Ми-8» уже лопастями воздух рубить начинает, я туда: возьмите, мол, раненых. И тут прапор, бля, нарисовался: не могу, груз ценный везу, посторонних на борту не должно быть. Я хотел уже рукой махнуть, а мой боец шепчет: «Товарищ подполковник, я уже рассмотрел этот ценный груз: телевизоры, холодильник, ящики с консервами… Мы все там разместиться при желании сможем». Я к прапору: ты совесть-то имей, бля. А у того морда лоснится, от значимости своей светится. Это, говорит, генерала, и фамилию называет, имущество, и прошу сюда не соваться. Это прапор мне, подполковнику, говорит и в зубах при этом спичкой ковыряет: чихал, мол, я на вас.
— Интересно…
— Чего ты интересного в этом увидел?
— А то, что ты чихи стерпел.
— Кто тебе об этом сказал? Ты же меня, Олег, знаешь, я тонкий дипломат, я прапору с особым почтением стучу по сытой морде, при этом прошу передать генералу мои уверения в том, что телевизоры его от задержки не прокиснут, произвожу, как сам понимаешь, естественный отбор, то бишь все эти коробки, бля, выбрасываю на траву, усаживаю в вертушку раненых бойцов… А на следующий день на меня собак спустили. Приехал хрен один и чуть ли не погоны с меня срывать начал. Про субординации, про уставы беседу повел. Ну я ему, бля, и высказал. Одни, говорю, тут кровь проливают, а для других, значит, война — мать родная, место, где поживиться можно. И на понт его взял: уже, мол, об этой истории журналистам известно, а они ребята дошлые, обязательно докопаются, чья аппаратура была в вертушке и куда шла. Хрен-то этот побелел, позеленел. Считай, орет, что ты уже не служишь, а сам быстренько в машину — и ходу… Так что я скоро тоже могу пополнить ряды пенсионеров, и будем мы с тобой сажать картошку по веснам.
— Ты так говоришь, будто эта история не закончилась, — сказал Макаров. — Думаю, тот генерал забыл уже о тебе.
— Дай-то Бог. Тогда и я его забуду. Хоть все это и подленько, конечно, но спишем на войну. Не все, правда, списать можно.
— Это точно. Видишь, документами убитых торгуют, твари.
— И оружием для убийц.
Олег поднял глаза на задумавшегося Шиманова:
— Ты о чем это?
— Да так… Тоже долгая история. Будет время — расскажу.
— А сейчас можешь хотя бы намекнуть, к кому ты меня все-таки привез?
— Могу, но не хочу, чтоб голова у тебя потом болела от разных мыслей.
— Но надо же хотя бы знать, как к человеку обращаться.
Шиманов заулыбался:
— Объясню тоже после, все переговоры буду вести я, ты, Олег, только сопи в две дырочки и ни во что не встревай. Ситуацию я в общих чертах понял…
Макаров знал пока только одно: человека, к которому они сейчас приехали, звали Игорь. До этой поездки они сидели в кабинете Толика Шиманова, наверное, с час. Олег рассказал ему о Павле, о ночном приключении возле ГАИ, о поездке в деревню Топчино, о том, почему уехал под Калугу Зырянов.
«Говоришь, Бена эти фраера упоминали? Ну-ну. Если так, попробуем кое-какие вопросы решить. Тем более, что на ловца бежит зверь».
«Это в каком плане?»
«А в прямом. Но сейчас ты все равно не поймешь, объясню в другой раз».
После этого Шиманов взялся за телефон, дозвонился до какого-то Игоря и договорился с ним вот об этой встрече.
Он смотрит на часы:
— Все, пора идти. Тут дисциплина похлеще, чем в кремлевской роте. Значит, ты понял, Олег: удивляйся молча и улыбайся, как вежливый японец, несмотря ни на что. Я бы мог приехать сюда и сам, но хочу, чтоб он твою физиономию увидел и запечатлел в мозгу. Авось, когда-нибудь и ему, и, главным образом, тебе это пригодится.
Через железную калитку вошли во двор, в глубине которого застыл особнячок из красного кирпича. И возле калитки, и у подъезда стояли амбалы в галстуках. Вежливо спрашивали, куда Шиманов держит путь, по сотовым телефонам шептались с кем-то и лишь после этого давали добро на дальнейшее продвижение омоновца.
— Я думал, тебя каждая собака знает, — проворчал Макаров. — Оказывается, нет: заставляют процедуры проходить.
— Это у них ритуал. У Ленина, если ты в детстве книжки читал, тоже часовой пропуск возле Смольного требовал. По аналогии, кстати: сейчас женский батальон увидишь.
В подтверждение его слов, едва они стали подниматься, на лестнице появилось длинноногое создание в камуфлированном наряде такой длины, что снизу можно было разглядеть даже конфигурацию пупка. У девочки была фигура манекенщицы и подчеркнуто холодные глаза, но все же она снизошла до того, чтоб чуть кивнуть Шиманову. Еще две красавицы в таких же костюмах и с тем же независимым, гордым видом прошествовали мимо, пока Макаров с Анатолием не поднялись на нужный им третий этаж.
— Связистки, что ли?
Шиманов ответил загадочно:
— И связистки.
— Слушай, скажи, в конце концов, что это за контора? Забегаловка от ФСК? Непохоже.
— В этих стенах не принято задавать вопросы. Что касается прекрасного пола, то ты с ними поосторожней, — сказал Шиманов. — Эти пташки, бля, карате знают, стрелять умеют.
— И с парашютом в тыл к немцам прыгают?
Шиманов засмеялся:
— Представь себе, и парашютный спорт в программу занятий включить хотят. Но все это баловство, конечно. Из девочек персональных телохранителей готовят. В трудную минуту они могут прикрыть тебя грудью.