— Скандал вам, конечно, не нужен, легче парня в дезертиры зачислить.
— Легче со стороны шпильками колоться, как это ты делаешь. Тебе сейчас хорошо. К тебе сейчас одна мать Сокольцова приходит, а у меня подобных проблем, знаешь, сколько?
— Нет человека — нет проблемы.
— Поговорили, называется, по душам, — уже зло сказал генерал. — Ну тебя к черту!
И бросил трубку.
Глава двадцать четвертая
Женька вспомнил удивленные глаза Саввы той ночью, когда Лис говорил ему, что Пилявин убежал. Савва, конечно, знал, что он не промахнулся. Савва знал, что делает Никита за сараем…
— Женя, а кто слова ей придумал?
Зырянов непонимающе взглянул на Павла Павловича, разливающего по стопкам водку. Женщины и Олежка улеглись уже спать, при них прощальный ужин проходил благочестиво и пристойно, коллективно выпили по стопке, и хозяин теперь наверстывал упущенное. Женька пил без всякого желания, градусы не брали его, мысли все время вращались вокруг увиденного в лесу, у фермы.
— Какие слова?
— Ну, эти, походной песни: «В пещере каменной нашли бутылку водки…». Хо — рошая песня! Ну-ка, давай на два голоса…
— Мы Олежку разбудим.
— А, да-да. Вот выпьем, выйдем на улицу — там споем. Так не знаешь, кто ее сочинил? Пушкин или Маяковский?
— Да нет, не они — это точно.
— Значит, народная. Мне теперь кажется, я ее сто лет знал.
— Так мелодия же известная. Бородин, «Князь Игорь». В училище ее все время сержант Боря Булгаков пел. Сейчас он в налоговой полиции служит.
— Не знаю такого, — покачал головой Павел Павлович. — Ни Бородина, ни Булгакова. Но за душу песня берет. Сюда, что интересно, даже свои слова вставлять можно… Ты чего-то пьешь плохо. Расстроился, что у Кати не так приняли, да? Так я ж предупреждал…
И Лис предупреждал: «В милицию не суйся». Лис, наверное, не исключал варианта, что Женька увидит спрятанный труп. «Не суйся…».
Надо ехать в Москву, обо всем рассказать Макарову, потом поговорить откровенно с Лисом, послезавтра у фонтана возле памятника Пушкину… А в Москве он будет завтра к вечеру. И все, хватит балдеть. Надо заняться протезом, устроиться на службу, если условия там приемлемы. Хотя, ему ли эти условия ставить…
Да и, конечно же, обязательно надо разобраться с Сокольцовым. Если парень действительно живой, постараться вытащить его из ада…
Но Крашенинников убит, Пилявин убит и непонятно пока, как без них выйти на того, кто сидел в машине у дома неудачливого коммерсанта. А может, кто-то из этих двоих как раз и сидел, тогда вообще ниточка обрывается. Жаль, так и не успел он поговорить с Пилявиным на эту тему.
— Женя, ты вот завтра уедешь… Ты приезжай к нам опять, ладно? Дела свои сделаешь — и приезжай. Да еще с Олегом Ивановичем. Мы тут все разместимся, а лето настанет, так в саду прямо кровать поставим, под яблонями…
Черт, неужто нельзя было раньше догадаться: ведь в ту машину садилась Анастасия Тихонина, жена Крашенинникова. Уж она-то наверняка знает, кто был за рулем «Москвича»! По приезде в Москву надо сразу же повидаться с ней, если только Макаров этого уже не сделал.
Водка не лезла в глотку, и Зырянов отставил в сторону недопитую стопку:
— Все, Павел Павлович, с меня хватит. Пора ложиться спать.
— Давай только малость на улицу выйдем, перекурим. Я все ж хочу песню с тобой попробовать.
К столу подошла Леся:
— Папа, ложись, дай человеку отдохнуть.
— Дак, а я что… Только покурим.
— Ложись. Мне надо с Женей поговорить, понимаешь? Он ведь завтра к Олегу Ивановичу уезжает.
Павел Павлович без дальнейших слов потопал за печь, к своей кровати, а Леся присела на его стул, отодвинула подальше от себя бутылку.
— Женя, все как-то не хватало времени поговорить нам… Скажи, как Макаров там поживает?
— Неважно, — сказал Женька. — Без тебя — неважно. Он очень хочет, чтоб ты приехала к нему.
Леся покачала головой:
— И хочется, и боязно. Не перестроюсь никак. Он для меня все еще командир, понимаешь? Вот и комплексую. Иногда кажется, что он меня не помнит, не любит, а звонит и приезжает из чувства долга, поскольку тут его сын. Мне на работе говорят: дура, не упускай шанс, а я и не знаю, есть он у меня вообще, этот шанс.
— Ты напрасно так думаешь, Леся. У Макарова вы одни на всем свете остались. Он только о вас и говорит.
— Ты так думаешь? Он видел нашу деревенскую убогость, грязь, и отец, как назло, выпивать начал… Ну зачем, по большому счету, мы ему нужны? Неужели он москвичку там не найдет?
— А он тебе нужен? — спросил Зырянов. — Ты сама как к нему относишься?
— Хороший вопрос… Я, Женя, знаешь, сколько всего за эти годы натерпелась? А теперь — вроде как в сказке: пошла в зимний лес, а там зеленый луг с цветами. С одной стороны — петь хочется, а с другой — страшно. Знаю ведь уже, что цветы среди снега только в сказке. Если я в их реальность поверю, а они возьмут и пропадут, не выдержу ведь… Нет, выдержу, мы, бабы, народ сильный, но как же, Женя, разочаровываться не хочется!
— Ты в Макарове никогда не разочаруешься, это я точно тебе говорю.
— Мы с ним ни разу и не поговорили-то по-человечески. А я хочу этого. Он мне даже ночами снится, как девочке.
Леся сказала это и смутилась, видно, слова вырвались против ее желания. Потянулась за сигаретами.
Они вышли на крыльцо. С неба сыпал тихий печальный снег. Далеко-далеко чуть слышно пронеслась электричка.
Глава двадцать пятая
— Ты помог мне хотя бы советом, как с этой Тихониной разобраться.
— Не суйся к ней, — неожиданно резко ответил Шиманов. — Это дама, бля, козырная, не твоей колоды, понял?
— Моей, — не согласился Олег. — Я должен найти бойца или хотя бы узнать о нем все. Как документы Сокольцова попали в чужие руки? Тихонина садилась в машину на место пассажирки, а за рулем был тот, кто имеет сейчас эти документы и знает меня в лицо. Так что на Тихонину я все равно выйду, что бы ты мне ни говорил.
Друзья прогуливались по берегу пруда, на льду которого сидели мормышники и гоняли шайбу мальчишки. Рыбаки на хоккеистов не шумели, поскольку клева все равно не было, а водку можно было пить и под крики азартной пацанвы.
— Олежка, — уже более миролюбиво заговорил Шиманов, — я не знаю, как тебе все это объяснить… Тут большая игра, Олежка. Узнать, что случилось с сержантом, тоже, конечно, важно, не спорю, но…
— Что значит «тоже»? Хотел бы я тебя послушать, будь ты на месте матери моего сержанта.
— Я с оперативниками поговорю, они сделают, что смогут. Но только не суйся, бля, к Анастасии, прошу тебя. Сам ты ничего не добьешься, а вот делу навредишь.
— Понимаю, потому и жду от тебя помощи.
— Я же сказал: поговорю со своими. Кстати, кое-что уже прояснилось. Крашенинников в тот день, когда вы с Сокольцовой приехали деньги неизвестно кому вручать, действительно был в Зеленограде. Вряд ли находился в «Москвиче» и Пилявин: не те у него взаимоотношения с Тихониной, чтоб вместе какие-то дела делать.
— Остается третий, Володарский?
Шиманов пожал плечами:
— Начну с того, что Володарский никогда в Чечне не был, следовательно, в плену у горцев не сидел и его пути с Сокольцовым там не пересекались. А это значит, в деле замешано, как минимум, еще одно лицо. Лицо это может быть злым чеченом, или сослуживцем сержанта, или тем, кому, может быть, даже случайно, попали документы твоего бойца.
— Чеченца можно исключить, — сказал Олег. — Чеченец не узнал бы меня, вышел бы из машины и взял деньги.
— Не скромничай, Олег. Ты на Кавказе воевал долго, там даже листовки с твоей физиономией выпускали, обещали немалую сумму за твою голову. Это во-первых. А во-вторых, кавказец, бля, мог сидеть в «Москвиче» с тем же Володарским, а Володарский тебя хорошо запомнил, поскольку ты начистил ему рожу. Парень этот злопамятный и нервный, как все великие спортсмены. Он ведь и на международных соревнованиях по стендовой стрельбе выступал, даже награждался там как-то. Списали его как раз из-за дурного характера.
— Ладно, — согласился Макаров. — В машине, значит, мог сидеть чеченец. Мог — сослуживец…
— Не обязательно сослуживец. Скажем так — сокамерник. Тот, кто действительно встретился с Сокольцовым в плену и был освобожден или бежал. Узнать он тебя, конечно, не мог, если бы рядом с ним не был Володарский. По той же причине я не исключаю, что вместе с бывшим спортсменом глазел на тебя через лобовое стекло «Москвича» мародер, вытащивший документы убитого сержанта, когда того засыпали с другими бойцами в какой-нибудь траншее. Вот сколько у нас вариантов.
— Останется один, если припереть к стенке Тихонину. Она-то видела, кто находился в машине!
Кто-то из бомбардиров так стукнул по шайбе, что та вылетела со льда на берег и упала под ноги Шиманову. Омоновец молниеносно вдавил ее в снег, тут же носком ботинка засыпал сверху и пошел дальше как ни в чем не бывало. Растерявшиеся хоккеисты недоуменно вращали головами, не поняв, куда делась их шайба.
— Ты чего это? — спросил Макаров.
— А ничего, бля. Следственный эксперимент. Кто докажет, что я эту шайбу брал? А я могу сказать, где она, а могу и не сказать. Ты — мой друг, человек заинтересованный и меня не сдашь, правильно?
Мальчишки, ковыряясь в снегу, отходили все дальше от цели. Шиманов нагнулся, достал шайбу и бросил ее на лед.
— Спасибо, дядя!
— Видишь, меня еще и поблагодарили, вместо того, чтоб обматерить. Так вот, Олежка, Анастасия Тихонина шайбу тебе не кинет. Она может сказать, что вела машину сама, а ее манера садиться за руль со стороны сиденья пассажира никого, бля, не касается. Она может еще сказать, что в тот день вообще не выходила из дома. И еще она может обвинить тебя в преднамеренной клевете, если ты начнешь ей толковать о каком-то там мужчине, сидевшем в салоне «Москвича». В конце концов, и скорее всего, эта женщина просто откажется отвечать на твои вопросы. Ты не подумал о таком варианте?