- А разве не вы?
Петельников чуть опешил - они полагали, что таким образом он хотел с ними познакомиться.
- Девушки, у меня куча способов законтачить с прекрасным полом, но только не такой средневековый.
- Например? - поинтересовалась Черненькая.
- Например, спросить, нет ли у вас крема от ожогов?
- Есть. - Медузочка протянула тюбик.
- Спасибо. Верну завтра на этом же месте. А теперь, если хотите, чтобы я остался жив, гоните меня с пляжа…
Отпускник поселился на Виноградной улице в белом крохотном строении, видимо, бывшем сарайчике, который стоял в саду за хозяйским домом. Перед дверью росла старая яблоня с громадными крепкими плодами: яблоко на прилавке - это просто яблоко, а яблоко на дереве - это чудо. В окно упиралась яблоневая ветка и ждала, когда распахнут его, чтобы просунуть в комнату широкие, аккуратно вырезанные листья. За домиком лежала большая деревянная бочка. В ней, как Диоген, жил каштановый песик Букет, ненавидевший всех курортников. Вадим с ним поладил, как только угостил его добрым куском молочной колбасы.
- Чай пить будете? - спросила хозяйка.
Петельников ей понравился, потому что обещал не варить, не стирать и ничего не просить. Вот только чай.
- А то приехала одна, - сообщила хозяйка, - пропела «Солнышко», вещи побросала и бегом на пляж. А к вечеру ее в больницу увезли всю в пузырях да волдырях.
У хозяйки он сразу подметил интересную привычку связывать две мысли: одна вытекала из другой. Но когда Петельников увидел в электрическом самоваре свою красную физиономию, то сразу все понял. И отхлебнув из очередной, третьей, чашки, вдруг задал вопрос, тоже вроде бы ниоткуда не вытекающий:
- Где тут у вас дом над обрывом?
- А ты слаб, что ли? - живо отозвалась хозяйка, тоже отхлебывая из очередной, пятой, чашки.
- Бывает, - на всякий случай признался он, не очень ее понимая.
- Люди-то зовут его по-разному. Бормотушник, Пивнуха, Забегаловка…
Петельников улыбнулся - все правильно: посидел мужик в заведении, выпил пива, чиркнул записку, запечатал ее в бутылку и бросил в море. На то и Бормотушник.
- Спасибо.
Он встал и направился было к себе в беленький сарайчик.
- И еще над обрывом стоит домишко. Вода берег-то все цело-вала-целовала, да и подкопалась. Хозяева страховку получили и привет, укатили в неизвестном направлении.
- Где этот дом? - спросил Петельников, приостанавливаясь.
- Километра два берегом к маяку. На глинах стоит…
- На зеленых?
- Ага.
Он прошел к себе и сел на кровать. Солнце уже опустилось за горы. В саду сразу потемнело. Запахло какими-то травами и землей, которую хозяйка поливала из шланга. Поскуливал Букет, натомившись за день в жаркой бочке. Затихли отдыхающие. На столике в изголовье почти неслышно пел транзистор.
Петельников сидел, уставившись в пол.
От розыскной, видно, привычки, в нагретом мозгу опять мелькнула мысль о бутылочной записке…
Допустим, ее писали в пивной, что стояла на выступе скалы. Вряд ли, пьяный загнул бы позабористей, да и глины у него под рукой нет. Допустим, писали отдыхающие. Но они бы расцветили записку пляжным колоритом, на хорошей бумаге, шариковой ручкой. Дети? Текст не детский. Шутка? Но шутят весело, да и пишут тогда поспокойнее, а тут буквы лезли, как волны. А язык? «Заточен, ради Христа… И, главное, тревога, неподдельная тревога в этих старомодных словах. Но ведь чепуха: кого и за что можно заточить в наше время?
На сон не было и намека. Лучше гулять по пляжу, чем сидеть в душной комнате. Петельников передернул плечами от неожиданного холодка и вышел в сад…
Он медленно пошел в сторону маяка. Чтобы не мешали камешки, двинулся вдоль берега, горками. Идти было хорошо. Духота пропала, словно осталась в поселке. Внизу слабо плескалось море, донося прохладу. Дорога была плотной, слитой из десятков тропинок в сухой, колючей траве. По краям чернели дубки. Изредка из-под ноги срывался к морю камень, и тогда Петельников останавливался и ждал, пока тот не затихнет под обрывом.
Видимо, минут через сорок - он не смотрел на часы - в дальней темноте берега зажелтело пятно. Петельников подошел ближе. Заброшенный дом…
Стены его светились не так, как в поселковых домах; может быть, потому, что За ними не было жизни. Окна заколочены досками. Шифера на крыше почти не осталось. Сад зарос низким плотным кустарником. От изгороди уцелели лишь бетонные столбики. И стояла особая тишина - даже цикады не стрекотали.
Вадиму стало весело. Но лучше по-дурацки стоять среди ночи у этой свалки, чем маяться с обожженной спиной на кровати. И уж надо его обойти, коли пришел…
Вдруг послышался звук, похожий на стон, который шел вроде бы не из дома, а откуда-то с сопок, из дубняка. Вадим замер. Тихо. Лишь море хлюпало под обрывом. Показалось… Ночью, у заброшенного дома, в безлюдье может почудиться все что угодно.
Он мягко шагнул к стене. Ему захотелось поскорее убраться. Петельников сделал второй шаг и мгновенно понял, что дальше ему не переступить из-за страха. Он резко обернулся…
Сквозь широкую щель в оконных досках на Петельникова смотрел большой глаз. Ниже виднелась плоская скула, мертвенно освещенная луной. После секундного оцепенения оперуполномоченный переступил через бревно, чтобы сорваться и бежать, не разбирая ни дороги, ни направления…
Но глаз пропал. И пропал тот страх, который испытал он, когда впервые на него шли с пистолетами, ножами, железками и кулаками. А тут мистика какая-то.
Петельников присел и описал рукой дугу по земле» как циркулем. Попался кусок, с полметра, стальной трубы. Он схватил ее и прыгнул к входу. Доски, поддетые трубой-ломиком, отлетели. Вадим ударил в дверь ногой и спрятался за.стену, опасаясь выстрела или булыжника. Тихо. Лишь проскрипели ржавые петли. Теперь нужно войти, а у него ни фонаря, ни спичек. Он на мгновение высунулся, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть. По крайней мере, теперь знал, что у порога никто не стоит и что в доме можно видеть - лунный свет попадал через крупные щели в оконных досках. Он решился - лег за порог, как за бруствер. И стал вглядываться…
Комнат в доме не было, деревянные перегородки, видимо, разобрали на дрова. В доме ничего и никого. Он поднялся и бесшумно вошел. Никого и ничего - лишь грязная бумага, стружки да колючки сухой травы шуршали под ботинками. Петельников еще раз пересек дом и вышел на лунный свет.
- Перегрелся я, - сказал он громко, швырнул трубу в кусты и зашагал к поселку.
Он проспал до полудня. Хозяйка даже заглянула в окно - жив ли постоялец. Постоялец дышал и даже открыл глаза. Первая его мысль была о кошмарном сне, который привиделся от вчерашней жары, - луна, заброшенный дом, большой глаз… Но на стуле лежали джинсы, испачканные мелом.
В комнате нагнеталась духота. О загаре сегодня нечего и думать. Ему казалось, что он похож на того человека без кожи, рисунок которого он видел в медицинской книге - лишь красные мускулы. Загорать нельзя, но купаться можно.
Он встал, почистил зубы, побрился, взял полотенце и пошел к морю…
Петельников кивнул девушкам, которые лежали там же, словно и не уходили. Он разделся.
Море смыло жжение. Мускулы сразу ощутили сами себя, свою энергию и силу. Эта сила, видимо, передалась голове, которая вдруг заработала, как свежая…
Допустим, ночью почудилось от перегрева. Это у него-то? Да, он терял под ударами сознание, но лица нападавших запоминал. А если мистика? Он не верил в сны, в гадания, в приметы, в телекинез, в летающие тарелки… - вот только в интуицию. Значит, глаз был. Может быть, отпускник, не отыскавший комнаты в поселке. Почему же доски? И не спит по ночам? А если это автор записки, «заточенный», то почему же он не закричал?
В мозгу появилась мысль: пойти в милицию, к коллегам. Глупости. Что он им скажет? Ну, дадут ему в помощь, как не знающему местных условий, молоденького оперуполномоченного, у которого свои дбла, заявления, жалобы… А скорее всего нет там ни черта. Блажь напала, по службе соскучился.
Но все же нужно сходить туда засветло и тщательно осмотреть дом.
Петельников вышел из воды и опустился рядом с девушками.
- А вы солнышка не боитесь?
- А мы местные.
- Как местные?
- Работаем вон там…
Черненькая махнула головой, и крылья-волосы закачались над галькой, показывая направление. Наверху, на горе, белел санаторий.
- Но вы же весь день загораете!
- У нас вечерние смены.
Медузочка безмолвствовала.
- И как там кормят? - вдруг спросил Вадим, вспомнив, что еще ничего не ел.
Черненькая оживилась:
- Исключительно калорийно.
- Это значит как?
- Много витаминов, белков, вкусовые качества…
- Понятно. А что на первое, второе, третье?
- Меню очень разнообразно.
- А пельмени есть? - поинтересовался он своим любимым блюдом.
- В рационе номер три.
Медузочка так и молчала, что-то рассматривая в море, на самом его горизонте. Видимо, умница - только умные люди умеют так молчать.
- Вы нам даже не представились,- обидчиво сказала Черненькая, двигая к нему полиэтиленовый мешочек с вишнями.
- Спасибо. - Он взял вишенку, потом вторую, и сразу набил оскомину. - Разрешите, я буду вас звать Негритянкой, а вас - Ме-дузочкой?
- А мы вас Индейцем, - наконец-то подала голос Медузочка.
- Неплохо, - заметил Петельников.
- Краснокожим Индейцем.
- Пожалуйста, - согласился он.
- Вот и познакомились, - сказала Черненькая тусклым голосом - так, мол, не знакомятся.
Вадим увидел, как рядом с его полотенцем деловито располагается парень - отдыхающие прибывали, надеясь на послеобеденную прохладу. Вот этот парень ему и нужен. Невысок, худощав, но крепок. Спортивная стрижка, короткая. Малозагорелая кожа, красноватая, видимо, недавно приехал. Ему лет двадцать.
Общественность в глазах Петельникова значила много. Он частенько брал на задание дружинников или ребят из оперативного комсомольского отряда. Так почему не пригласить этого парня для осмотра заброшенного дома? Если, конечно, тот согласится. Если, конечно, тот мужчина. Узнать несложно…