ка…» Скорее всего помешал он, капитан, когда подошел ночью к дому. Этот человек, заточенный, стар, у него есть дочь со странным именем Ава, которая живет, видимо, в поселке. Этот человек наивен, коли полагается на такую почту
Да, но при чем тут он, Петельников? Он-то как попал в поле зрения тех, которые заточали или что там делали? Попал просто. Его запомнил тот самый глаз. Может, глаз и был Олегов? Нет, того Олега к нему подослали, чтобы убрать. И вот капитан милиции сидит в подполе…
Нелепость. Жуткая нелепость. Ему стало обидно до боли в скулах, и эта обида предательски двигалась к глазам… Что ж - смерть в подвале?
Оставалось надеяться на случай. Сюда мог забрести турист или могли переночевать отпускники. Оставалось ждать. Поэтому нужно беречь силы.
Он лег на мусор и начал слушать землю.
Больше всего он страдал от беляшей, съеденных вечером, - хотелось пить. Если он умрет, то от жажды. Болела голова и шея. Он не знал, ночь ли еще, утро или пошел второй день - часы его стояли. В темноте и тишине время словно замерло. И мерить его он мог только степенью жажды.
Видимо, он дремал. Или забывался. Тогда видел майора, который подергивал седеющие усики и повторял: «Эх, капитан… За ним, за майором, на маленьком столе стоял пузатый графин с водой. Вадим пытался его схватить, поднимал руку, но слова начальника: «Эх, капитан» - останавливали.
А майор вдруг сказал: «Эх ты, Сивый». Петельников удивился - он был темный: белая кожа и черные блестящие прямые волосы. Он удивился и открыл глаза, вперившись взглядом в темноту.
- Сивый, рви эту, - глухо сказал наверху вроде бы женский голос.
Петельников вскочил и крикнул не своим, хриплым дискантом.
- Эй, кто там!?
Наверху моментально все стихло.
- Откройте, откройте!
Быстрый звук каких-то шлепающих - босых? - шагов пересек дом с угла на угол. Видимо, это были ребята, которых испугал его замогильный крик.
Он схватил рейку и начал стучать - дети любопытны, должны вернуться. Но рейка сразу же обломилась. Тогда он стал хватать обломки и швырять их в крышку подпола. Ноги дрожали, сверху сыпался песок, в ушах стоял гул, не хватало воздуха, а он швырял и швырял…
- Кто стучит? - спросил звонкий голос.
- Ребята, откройте! Скорее откройте!
- Тут бревно…
- Позовите взрослых! Только не убегайте!
- Попробуем рычагом. Сивый, давай-ка, ты гантели жмешь…
Они завозились, кряхтя и поругиваясь. Видимо, не могли кайти
подходящего рычага. Потом что-то застучало, потом покатилось, потом упало… И вдруг - тишина.
Петельников напрягся, непроизвольно взметнул руки туда, к полу дома, к своему потолку…
В тишине неуверенно скрипнуло, но не так, как скрипят железные петли дверей и калиток, а глуховато, когда доска трется о доску. И Петельников увидел над собой прямоугольник света и две головы.
- Ребятки, детки… - пробормотал он, бросился вверх, но не допрыгнул, сорвался и упал на колени.
Ребята опустили широкую доску, по которой он выполз муравьем…
Жаркое солнце через открытую дверь ударило ему в лицо. Он схватился за глаза и притих.
- Сколько времени? - хрипло спросил он.
- Часа три, - ответил высокий смуглый мальчик.
Вадим просидел ночь и полдня и теперь по-дурацки улыбался, радуясь белому свету.
- А зачем вы туда залезли? - поинтересовался другой перенек, Сивый.
- Меня посадили.
- Кто?
- Да шутник один, - счастливо ответил Петельников.
- Это не шутник, - усомнился высокий.
И тут капитан увидел на полу литровую банку воды - оказывается, пресная вода имеет отнюдь не пресный вид.
- Попить хотите? - спросил Сивый.
Вадим проглотил воду одним большим глотком, отдышался и тихо сказал:
- Спасибо, ребятки. Вы спасли мне жизнь.
Они смотрели настороженно - из погреба, из-под бревна, вылез грязный, небритый, окровавленный мужик, сообщил какие-то глупости и выпил банку воды.
- Ну, ребятки, поговорил бы с вами, да надо искать того шутника…
- Будете бить? - заинтересовался Сивый.
- Нет, не буду.
- Боитесь?
- Я против самосуда. И потом, бить надо меня: влип как новичок. Юг действует, - вздохнул капитан. - В милицию его сдам. Братцы, еще раз спасибо.
Он спустился к морю, почистил одежду и смыл кровь, отчего защипало рассеченную кожу. И, махнув двум фигуркам на обрыве, пошел к поселку…
- Ой, боже,- хозяйка так и села на скамейку перед домом.- А я уж хотела в милицию бежать.
- Приятеля встретил, - пробормотал оперуполномоченный, не придумав по дороге никакой приличной версии.
Но хозяйка придумала моментально. Видимо, его вид не вызывал сомнений.
- В вытрезвитель попал?
- Ага, - обрадовался Петельников.
- Похудел-то как… Иди, поешь.
Почему-то вытрезвитель вызвал нежность. Она налила тарелку горячего супа и поставила свои, отборные помидоры.
Доев суп, Вадим почувствовал прилив необоримого сна. Хозяйка еще что-то говорила о плодожорке, которая поселилась на яблонях, но его уже тянула кровать.
Он пошел в свой домик. На стуле лежала книга и его авторучка. На столе краснел термос с чаем, залитым еще вчера. Висело полотенце, давно высохшее. Рубашка, выглаженная еще дома…
Он стянул грязную одежду и упал на кровать. Так сладко ему не спалось даже в детстве. Он перевалил бы на ночь, не звякни хозяйка под окном собачьей миской.
- Чайку попьешь? - спросила она.
- Еще во сне мечтал.
Голова не болела. В мышцах появилась спортивная свежесть. Он хотел чайку и зверски хотел есть, словно пахал. Поэтому извлек из своих запасов банку сгущенного молока и кружок полукопченой колбасы, а хозяйка поставила громадную миску пузатых помидоров.
- С кем шелопутничал-то?
Этот вопрос ему и требовался.
- Местный. Олегом звать…
- Чего-то не припомню.
- Невысокий, сухощавый, с челочкой…
- Может, сын Федора? Так он в армии.
Значит, не местный. Тогда его не найти. Но ведь он не один. И есть жертва. «Ава, доченька…
- Вы давно тут живете?
- И, милый, лет двадцать пять. И горы знаю, и море.
Моря она не знала. Она даже в нем не купалась, хотя ей было не больше пятидесяти.
- А вы украинка?
- Какая тебе украинка? - удивилась хозяйка. - Новгородская я.
Она попробовала копченую колбасу, сразу растрогалась и выставила миску больших желтых груш. Казалось, уколи грушу иголкой - и она вся вытечет в миску.
- А татары живут?
- Есть три семьи.
- Значит, я слышал татарское имя. На пляже девушку называли Авой.
- Так это не татарское, - обрадовалась хозяйка его ошибке. - Это же Григорий Фомич кликал свою дочку.
- Странное имя, - удивился Петельников.
- Звать-то ее Августой. А Фомич зовет Авой. Как собаку, прости господи. С другой стороны, и Августой звать неудобно. Одно бесиво получается.
- Что получается?
Капитан уже слышал, как она этим словом называла Букета, когда тот отказывался есть кашу.
- Бесиво, говорю, - объясняла хозяйка. - Бесиво и есть бесиво.
Он понял: от беса, значит.
- А они местные, Фомич-то с Августой?
- Да, по Виноградной живут, последний дом, у табачного поля.
Ему сразу расхотелось есть. Ноги, его длинные ноги, сами собой переступали под столом.
Петельников определенно знал, что работает оперуполномоченным уголовного розыска не из-за денег. Он работал и не потому, что не мог бы найти другого места. Он работал не потому, почему работали многие люди, которые, раз ступив на определенную стезю, уже не смогли с нее сойти. Он работал и не ради звания, престижа или мундира… Любознательность, любознательность и любопытство двигали им на трудных розыскных дорогах. Он считал, что у человека, кроме таких известных инстинктов, вроде сохранения жизни и продления рода, есть инстинкт любопытства, о котором люди редко вспоминают. И он ничуть не слабее остальных.
Он вышел из дому и побрел по улочкам.
Петельников поднялся на гору, заглянул в санаторий, мелким шагом сошел опять в поселок и все-таки оказался на Виноградной улице, хотя собирался в местный отдел, к коллегам. И двинулся по ней, до ее конца.
Он усмехнулся. Ну, придет. Здравствуйте. Здравствуйте. Вы Григорий Фомич? Я Григорий Фомич. А это ваша дочь Ава? А это моя дочь Ава. Помидоров не продадите ли? Продам, а сколько кило возьмете?
Самодеятельность какая-то. И чего, спрашивается, так загорелся? Может, обида? Личная?..
Виноградная улица кончилась. Табачное поле подходило только к одному беленькому дому, который ничем не отличался от других. У проволочной изгороди стояла женщина. И он почему-то сразу решил, что это Августа.
- Здравствуйте, - сказал Вадим, не имея никакого плана.
- Здравствуйте, - негромко ответила она.
Ей не было тридцати. Симпатичное лицо с глубоко въевшимся загаром. Слабоголубые, не южные глаза. Волосы, отбеленные солнцем. Крупные ладони с грубоватой кожей, задубевшей на виноградниках и табачных плантациях.
Она вопросительно смотрела на гостя. Ему оставалось только спросить про помидоры.
- Дачников пускаете?
- Мы вообще не пускаем.
- Дом громадный, а не пускаете, - удивился он.
- Одна большая комната да кухня. Некуда пускать.
Говорила она спокойно, чуть улыбаясь неопределенной улыбкой.
- Может, есть какая пристройка? Вторую ночь сплю у моря…
Она поверила, улыбнулась, но промолчала.
- Или с вашей мамой поговорить? - не сдавался капитан.
- Мамы у меня нет.
- Ну с папой?
- Отец уехал.
Она попыталась улыбнуться, но на этот раз улыбка не получилась - только шевельнулись губы. Отец уехал. Все правильно. Его и не должно быть.
- Пожалейте человека! - заговорил капитан с подъемом, который появился, стоило ему услышать про уехавшего отца. - Есть у вас беседка, сарай, кладовка, чердак? Я не варю, не стираю, не пью и не курю.
- Беседка есть, - задумчиво сказала она, скользнув взглядом по ссадине на лбу.