носовой палубе, за ограждением низколобой угрюмой рубки длинно торчало дуло как минимум 105-миллиметровой пушки. Да, сомнений быть не могло: на черной, с типично немецким выступающим в корму веерным релингом рубке тускло светилась вылизанная глубинным давлением, изъеденная свирепой солью океанской волны, исхлестанная свирепыми мокрыми ветрами серо-белая, разрисованная потеками рыжей ржавчины, широченная латинская надпись бортового номера «V-097».
Сэнди спиной вперед отпрыгнул от самолета и, с шумом грохнувшись боком на гальку, сипло заорал:
— Этот! Эти!.. — и неожиданно закашлялся.
Русские, полусогнувшись-полупривстав, каменно торчали над своим валуном; крик Сэнди тряханул их — и уже через секунду Кузьменко мчался огромными прыжками к самолету, рвано крича:
— Прочь! Сэнди, прочь от машины! Под камни, пацан! Под камни!
Старшина, хрустко буцая сапогами, добежал до сложенных у хижины ящиков и коробок, подхватил на руки прислоненный к ним пулемет и устремился проваливающимися тяжелыми прыжками по осыпи вверх, путаясь ногами в болтающейся патронной ленте. Захлебываясь, он на бегу сумел-таки выровнять ленту и передернуть затвор. Кузьменко же непонятно зачем неожиданно подхватил Сэнди под мышки и, хрипя, поволок под укрытие откоса, а тот от неожиданности даже не отбивался.
Через секунду все стихло.
Высоко в скалах замер, выставив ствол пулемета, старшина; под обрывом, внизу за обломками валунов, рядышком лежали, приподняв головы, капитан и Сэнди.
— Где твой «кольт»? — почему-то одышливым шепотом спросил капитан, не сводя глаз с подлодки, медленно разворачивающейся лагом[90] к волне.
— Что? A-а… Вот. Вот он, — бледный американец показал из-под куртки свою дуру.
— Молоток… А моя-то пушка тю-тю, — тоскливо сказал капитан и быстро отер лицо. — Тама, в кабине.
Сэнди, отвалившись на бок, неспешно выволок пистолет и деловито-спокойно, будто готовился дрова рубить, передернул затвор. Капитан задрал голову, поглядел вверх и непонятно сказал:
— A-а, была не была. Все равно они нас видели. Тем более — самолет. Чего уж… Старшина!
— Я-а-а… — донеслось сверху.
— Готов?
— Еще бы…
— Я иду к машине! Полезут на палубу — бей!
— Не полезут, — негромко возразил Сэнди, разглядывая лодку.
— Эт почему?
— Нас видели.
— Тем более! — сердито сказал капитан, напрягся лицом, сказал в себя шепотом: — Ну, давай! — и рывком встал.
Сэнди задержал дыхание, сощурясь поверх ствола.
Капитан ждал, стоя в рост и не мигая.
Секунда… Три… Пять…
Тишина. Посвист ветра. Медленные, глухие удары наката. А умирать, черт его дери, неохота…
Отчетливо виден задранный в низкие, мокрые небеса ребристый ствол то ли «эрликона», то ли крупнокалиберного зенитного пулемета на рубке. Тяжело свисает недвижная тряпка какого-то непонятного серого, что ли, флага, зачем-то намотанного на без надобности поднятый в надводное положение перископ.
Субмарина, от которой несло могильным холодом, явственно неторопливо разворачивалась; стала видна ее кормовая палуба и малокалиберная пушка за рубкой.
Капитан, высоко задрав колено, перешагнул через валун и неспешно, крепко ставя негнущиеся ноги, пошел зачем-то к самолету.
Старшина выдохнул, прижал пулемет к плечу и чуть-чуть повел спуск, выбирая слабину курка. Все, все как всегда. И уже он не помнил. Он все забыл. Про оружие. Про остров. Про смерть. Он лишь боковым зрением видел невероятно широкую спину командира внизу — и мертвенно-страшную субмарину в прорези прицела, который тщательно удерживал под слепыми лобовыми окнами — портиками ограждения рубки.
Отдаленное шипение пены. Длинный гудящий накат прибоя. Размеренные, каменно-хрустящие шаги.
И ничего более. Вообще ничего.
Подводный корабль неспешно, но заметно приближался, сдрейфовывая лагом к прибойной волне, но не под машинами: не слышно было низкого, глухого, басовито-утробного перестука дизелей, не вскипали под форштевнем и кормой белые буруны. Лодку прибивало к берегу сильное поверхностное течение. «Возможно, оно-то в свое время и вынесло сюда заброшенный военный транспорт», — вскользь подумал старшина.
Кузьменко открыто стоял возле самолета, вглядываясь в могучего подводного хищника, который легко пересекал океаны, неделями и месяцами подстерегал добычу на самых далеких коммуникациях, наводя ужас на торговые суда и воинские транспорты. Появление такого зверя здесь было для трех авиаторов смертным приговором.
Но сейчас никто ничего не понимал. Лодка никак себя не проявляла. Приподняв голову, старшина безуспешно пытался разобрать, что там за тряпка, истрепанная, исхлестанная дождями, циклонами и солеными ветрами, свисает с поднятого зачем-то перископа, почему наглухо — это и отсюда видно — задраены люки, и вообще…
— Старшина! — донесся крик Кузьменко. Попов приподнялся на локте. Капитан стоял у самого уреза воды. До лодки оставалось метров с полсотни, не больше. — Ну-к, для понту — врежь ей по очкам!
— Чего?!
— Давай-давай! — неожиданно весело подтвердил капитан и оглянулся. Старшина удивленно рассмотрел его улыбку. — По рубке этой твари — огонь!
Попов, уже догадываясь, но не смея, не надеясь поверить, задрал брови, крепко прижал упор — и мягко повел курок, зная, что выстрела не будет. О-о-оп…
Тр-р-рах!!! — оглушительно грохнул УБТ, ствол мощно подбросило короткой, в три — пять патронов, очередью, дымные гильзы задиристым развеселым перезвоном запрыгали в камнях; старшина охнул от боли и едва удержал пулемет в руках — отдача оказалась сильнейшей, куда сильнее, чем он предполагал. Хоть бы плечо не сломало…
Тяжелые пули с гулом ударили в загудевшую контрабасно рубку, голубовато-розово блеснули искры рикошета, брызнула краска, белокостяными размазанными точками разорванного металла засветились пробоины. Но субмарина по-прежнему молча замедленно-тяжко подплывала и вновь погружалась длинным жирно-вытянутым телом в зеленовато-серых шипящих буграх волн.
— Понял?! — радостно заорал Кузьменко. — Нету! Там никого нету! — Он быстро вскарабкался к хижине и деловито выволок из-под камней шлюпку-надувашку; к нему торопливо, опираясь на пулемет, спускался по осыпи старшина. Сэнди, сдвинув дулом пистолета шлемофон на затылок, с интересом всматривался в подводную лодку. Да, вероятно, они были первыми союзниками, так близко видящими живьем, в целости и сохранности одного из свирепых «волков» бесчисленных «волчьих стай» гросс-адмирала Деница. И зрелище было действительно не для слабонервных…
А субмарина медленно вновь разворачивалась — явно усиливающееся под берегом течение тянуло лодку вдоль береговой черты, снося ее носом на выступающие в море камни, метрах в ста за которыми и покоилось на берегу судно-гроб. Летчики стояли втроем возле принесенной ими к самой воде шлюпки. Странно: они чувствовали себя в совершенной безопасности. Страшила только огромная пустотелость — явственно ощутимая пустотелость чужого подводного корабля. Опять безлюдье, опять уже поднадоевшие, даже раздражающие, тайны, игра, чертовщина…
Медленно, очень медленно тянулись минуты, отсчитываемые растянутым раскачиванием прибоя. Старшина будто видел дымную, бездонную пустоту за черным железом обшивки…
И вот, наконец, заскрежетало невидимое в воде брюхо субмарины, волна с раздраженным шипением вывернулась из-под медленно приподнявшегося ободранного, мятого, ржавого форштевня лодки, с креном тяжко выползающей на мелководье, болезненно захрустела галька, опять железно-гулкий пустой удар волны в подрагивающий мятый борт — и все. Все!
Вблизи не такой уж огромный и страшный, лежал бессильно, чуть завалившись набок, в пузырящейся качающейся воде длинный и ржавый железный труп.
Зверь издох.
Кузьменко, сопя, стащил в воду шлюпку, промокнув до бедер; старшина придержал ее, пока капитан усаживался в нее, потом сам перевалился боком через борт-баллон — и капитан легкими, энергичными рывками здорового мужчины, радующегося такой работе, в десяток гребков умело прогнал лодку сквозь прибой и ловко подгреб под скоб-трап за рубкой разом с подхлестнувшей волной.
Пока Попов прихватывал шлюпку фалом к скобе, капитан лихо, будто всю жизнь только тем и занимался, вскарабкался вверх и, гремя сапогами по настилам, боком пошел вдоль надстройки.
Поднявшись за ним на покатую палубу, закрытую решетчатым настилом, старшина быстро огляделся. На подлодке он оказался впервые — тем более на гитлеровской. Его легонько потрясывало — то ли от беготни, то ли нервным ознобом. Капитан же тем временем кошкой шустро взобрался по рубочному скоб-трапу на ходовой мостик и пропал там, потом оттуда донесся быстрый скрип, взвизгнул металл, лязгнуло — и капитан возник на фоне низких серых облаков широко ухмыляющейся физиономией над релингом рубки:
— Точно, никого нету! Как в могиле — тьфу, три раза через левое плечо. Давай сюда, я уже отдраил рубочный люк.
Отсюда, с ходового мостика рубки, берег просматривался весь, как с балкона. В необычном для летчика ракурсе под ногами лежало мертвой тонкой рыбиной тело подлодки. На ветерке серыми пятнами соли быстро высыхали лужи на палубе. Из черной дыры открытого рубочного люка тянуло под ноги ощутимой даже на холоде… Как точнее сказать? Какой-то холодной гнилой землей, что ли… Сырой, ледяной, удушливой плесенью. Мокрой ржавчиной? Нет — могилой оттуда несло.
Могилой…
— Сдались они, псы. Вишь простынка? — успокоительно сказал Кузьменко. — Только вот кому, когда? Уж больно ржаво все… Слушай, но что за тип лодки? Моща! Я таких и не видывал… Э-эть! — он мешковато подпрыгнул, ухватился за край грязно-серой драной простыни и с влажным мягким треском содрал ее. — Ух, зараза!.. — Простыня, изображавшая, видимо, флаг капитуляции, захлестнула его по ногам. Он потоптался, избавляясь от противной тряпки, потер ладони и с непонятным старшине мальчишеским азартом сказал:
— Ну, че? Лезем? Я рубочный люк на раз отдраил. Может, документы какие. А? Слабо? — И первым лихо вбросил ноги в черную круглую дыру, нащупывая подметками скобы трапа.