Дед заметил мое волнение.
- Ты что егозишь, паря?
- Худы дела, деда, - подавленно проговорил я. - Тася под угрозой, забыл я предупредить ребят.
Дед погладил бороду, почмокал губами.
- Ты не шибко убивайся, паря, не должны они ее стрелять - своя, поди.
- Я же говорю: они не знают, что она своя.
- А ты все одно не убивайся, своих пуля не берет, - старался утешить меня старик.
- Ох, если бы это было так, - тихо сказал я и глубоко вздохнул.
- Эдак оно, Федя, эдак, - убедительно сказал дед.
На востоке порозовело. Подул слабый утренний ветерок, заиграл в листьях молоденьких березок и осинок. Со стороны Ундурги потянуло легкой прохладой. Где-то в чаще рявкнул гуран, учуяв человеческий дух, на северо-западе, в вершине пади Жипкос, затрещали кусты и на марь вышли три сохатых. Я залюбовался лесными великанами - они, не обращая внимания на приближающуюся стрельбу, спокойно ходили вдоль опушки леса. Заглядевшись на сохатых, я забылся и вздрогнул, когда дед подтолкнул в бок.
- Глянь, паря, бандюги!
Из-за леса по мари в нашу сторону выехали три всадника. А через минуту вывернулась знакомая мне двуколка, в которой сидели два человека. В одном из них я узнал Витюлю Кудахтина, а второй… Сердце мое заколотилось: Тася! Да это была она - моя смелая, умная подруга! Потом выскочили еще несколько всадников - наши бойцы. Они открыли пальбу по убегающим. Витюля то и дело вставал в двуколке и стрелял из нагана в преследователей. Трое бандитов тоже изредка отстреливались. Я взял на мушку первого из них. Дед положил руку на прицельную планку моей винтовки.
- Погоди, не пужай, подпусти ближе.
Но я не сдержался и нажал на курок. Прогремел выстрел - я промазал. Бандиты, услышав выстрел с нашей стороны, остановились, замешкались, осознавая, что попали в ловушку. Воспользовавшись замешательством, я прицелился и выстрелил второй раз. Теперь я попал. Бородатый мужик сполз с лошади и мешком свалился на землю. Враз со мною выстрелил дед, второй бандит ткнулся лицом в гриву коня, резко вскинул руки и кубарем перелетел через круп лошади. Третий же заметался на месте, потом пришпорил коня и вихрем понесся к лесу, туда, где желтой змейкой проходил Царский тракт. Мы еще несколько раз выстрелили ему вдогонку, но не попали.
Я взглянул в сторону двуколки и… обомлел. Витюля с гиканьем нахлестывал лошадь, а Тася… лежала ничком, уткнувшись в сиденье. «Убили! - первое, что пронеслось в моем сознании. - Убили! Неужели ее убили? Не может быть! Нет, я не верю! Ведь только что она была жива и невредима… А может, просто из осторожности пригнулась? - промелькнула надежда. - Но что-то непохоже… Витюля был совсем близко, конь его уже не бежал, а как-то странно передвигался не то рысцой, не то шагом, пошатываясь из стороны в сторону. Мне показалось, что изо рта лошади брызжет красная пена. Пробежав так еще несколько шагов, конь остановился, опустив голову, встал на колени, потом плавно свалился на бок.
- Запалил коня-то, гадюка! - прошипел дед.
Тут я встал из-за укрытия и, не обращая внимания на боль в ноге, пошел к двуколке. Увидев меня, Витюля растерялся, засуетился, стал судорожно крутить в руках наган. Потом вдруг завизжал:
- Не подходи, убью! Не-не подходи!
Я, не обращая на него внимания, продолжал идти. Он выскочил из двуколки и встал в стороне, направив на меня наган.
«Почему же дед не стреляет? - подумал я, теперь только вспомнив, что винтовку и «кольт» оставил у моста. А оглянувшись, увидел, что дед целится в Витюлю, но не видит его, так как бандита загораживает накренившаяся двуколка.
- Тьфу ты, черт, - со злобой сплюнул я, продолжая идти. Теперь мне было все равно: будет или нет стрелять Витюля, и если будет, так лучше в грудь, не в спину. Умирать, так открыто, смело, а не трусливым зайцем! А до Таси я непременно дойду, хоть сто пуль в меня всади! Но бандит что-то медлил, хотя я подошел совсем близко. Вот и Тася. Она лежала неподвижно, тяжело дышала и была, видимо, без сознания. Я поднял ее, золотые локоны растрепались и закрыли лицо.
- Тася, - позвал я. - Что с тобой?
Она молчала, в груди прослушивались хрипы. Я положил ее голову на колени, пригладил волосы. И как сквозь сон услышал голос Витюли:
- О-о! Какая приятная встреча! Уполномоченный угрозыска, он же рабочий-геолог, он же мужик этой… (он грязно выругался). Ловко вы меня провели, сволочи! Не попался ты мне несколько дней назад там, в устье, я бы вам обоим сделал харакири!
- Заткнись ты!.. - не вытерпел я.
Витюля вдруг идиотски хихикнул и пустился наутек, петляя между кочками, как заяц. Сзади раздался выстрел, Витюля остановился, нелепо взмахнул руками и опустился на землю. Огородников, разгоряченный преследованием, с азартно искрящимися глазами, осадил лошадь рядом со мной.
- Что, ранили ее? - спросил он.
- Вроде бы.
- Ну ладно, не горюй, всяко бывает! Перевяжи ее, а я попробую догнать последнего.
И он круто повернул коня в ту сторону, куда ускакал последний бандит.
Я поднял девушку на руки и поковылял с ней к мосту. Дед сидел на выступе настила и набивал табаком трубку.
- Хотел я подранить ентого молодца, а потом подумал, может удрать, и тогда взял его на мушку,- виновато сказал он и засуетился возле Таси. - Травы бы, паря, прошлогодней нарвать, подстелить надо. Я сейчас веток ивняка наломаю, погоди.
Не выпуская из рук девушку, я сел на настил моста, стал ждать деда. Я глядел на бледное лицо Таси, на ее длинные черные ресницы, и мне казалось, что она спит сладким, непробудным сном; я чувствовал тепло ее тела, слышал легкое размеренное дыхание, видел слабую улыбку на ее губах. Руки мои затекли от тяжести ее тела, но я боялся пошевелиться, чтобы не причинить ей боль. Не знаю, долго ли так просидел. Очнулся от того, что меня кто-то потрогал за плечо. Это был Литвинцев. Он присел рядом, закурил.
- Как девушка?
- Плохо, - ответил я.
- Надо ее быстрее отправлять.
Мы настелили веток ивняка, сухой травы и уложили Тасю на телегу. В стороне Царского тракта, куда ускакал Огородников, преследуя бандита, послышалось несколько выстрелов.
- Бойцы успели туда? - спросил я.
- Едва ли, пожалуй, нет - они только что скрылись на опушке, а стрельба дальше.
- Значит, Огородников один с бандитом.
- Да, пожалуй, - подтвердил Литвинцев. И добавил: - Горячий он, можно сказать, невыдержанный. Была бы у него выдержка - может, меньше бы потеряли бойцов и больше бандитов взяли живыми. Дикая голова…
- Не вытерпел все-таки?
- Без всякой подготовки напрямик полез. Смелый парень, но бесшабашный, командовать ему нельзя.
- Ну, а с главарем, с Косым, как?
- Живым не дался - застрелили.
- Туда ему и дорога…
Стрельба прекратилась - значит Огородников вот-вот появится. Я засобирался. Мы решили, что с дедом Евлампием,повезем девушку через Ушумун на Усть-Ундургу, а оттуда поездом отправим в Читу. Литвинцев же с Огородниковым разберутся до конца с бандой и пойдут с отрядом обратным путем на Бушулей. Огородников не появлялся. Я поехал, а Литвинцев остался ждать его. Но не пришлось ему увидеть Огородникова живым - его подстрелил последний бандит.
В НАЧАЛЕ июля я попросил недельный отпуск, чтобы съездить в Ушу-мун, к деду Евлампию, проведать мою боевую подругу Тасю Воронову, которая уже больше месяца находилась у стариков на излечении. Тогда еще по дороге на Ушумун Тася совсем было затихла и казалась мертвой. Но дед, взяв ее за руку, сказал:
- До Ушумуна додюжит, а дальше рисково везти, - когда подъехали к дому, он припал ухом к ее груди, послушал, сощурил глаза и заключил: - Однако она живая.
Он быстро сбегал в избу, принес осколок зеркала, приставил его к губам девушки и уверенно сказал:
- Жива, паря, гляди!
Зеркало чуть затуманилось. К сообщению этому я остался равнодушным, так как не считал ее мертвой, не мог допустить мысли, что ее убили, не верил в это. Но потом на меня навалился страх: как ее оставишь здесь? Ни хорошего врача, ни лекарств…
Дед понял мое беспокойство.
- Ей нужен покой, хороший воздух и добрые харчи… Тут все будет, - убеждал он меня.- А лечить Мироныч своей мумией и травами будет. Мы ее живо поднимем на ноги, японский бог!
- Ну что ж, деда, пусть остается. Видать, и впрямь ей здесь будет лучше, - согласился я.
Бабка при виде девушки принялась было причитать, но дед на нее цыкнул:
- Рано хоронишь, старая, наперед постель сготовь, принимай подраненного человека…
Бабка утерла платком глаза и молча ушла в избу.
Дед достал кисет, набил трубку и, раскурив, почмокал губами.
- Не горюй, паря, езжай спокойно и будь в надежде: скоро твоя молодуха станет на ноги.
Он глубоко затянулся, выпустил в бороду сизую струйку дыма, сплюнул.
- Однако работенка-то у ней неподходящая, не бабья. Ты ее не пущай больше - пусть сидит дома, стряпает тебе крендельки да детишек нянчит - это больше бабам подходит, чем гоняться за бандюгами.
Я не ответил, не до разговоров мне было. На душе горько: жаль товарищей, жаль горячего Огородникова, нелепо погибшего от пули последнего бандита, жаль погибших и раненых активистов - бойцов, жаль Тасю. Было тяжело от того, что возвращаться придется одному. Как я посмотрю в глаза Дюкову, Каверзину?..
Как только мы положили Тасю на кровать, дед Евлампий наспех попил чаю и засобирался в дорогу.
- Поеду к Миронычу за травами, да его самого сговорю присмотреть за девкой.
Бабка Акулина его не удерживала.
Я всю ночь просидел у изголовья девушки, смачивая ее губы и лоб влажной тряпкой: у нее поднялся жар. Бабка Акулина тоже сидела рядом, то и дело тихо вздыхала и что-то потихонечку нашептывала.
А утром, со вторыми петухами, приехали старики и навезли лекарств. Дед Мироныч, как обычно, плевался и с горечью говорил:
- Варнаки! Сволочи! Загубили молодуху, язва их побери! - Он внимательно осмотрел рану, приложил ухо к груди, пощупал пульс.