Потом он бросился к нему и неистово крикнул:
— Хрупов!
Тот увидел Старбеева и, объятый страхом, попытался отползти, но, обессиленный, рухнул.
— Живой, — придушив смятение, произнес Старбеев.
Хрупов ошалело помотал головой и, закрыв глаза, моляще отозвался:
— Пристрели…
Старбеев зло поглядел, сняв гимнастерку, рванул на себе рубашку и, разодрав в клочья брючины Хрупова, перевязал кровоточащую рану. Затем взял каску, набрал воды и несколько раз облил его голову, осыпанную песком.
Хрупов лизнул стекавшие капли и не смыкал губы.
— Сволочь ты, Хрупов… все-таки! — с гневом выпалил Старбеев.
Хрупов с трудом проговорил:
— Стреляй… Мне все равно.
— А матери, отцу? О шкуре своей печешься? Мне говоришь «стреляй», а сам хочешь быть чистеньким. Ты уж сам распорядись своей жизнью. Смерть тоже должна быть честной. Это хоть понять можешь?
— Страшно мне, — прошептал Хрупов.
— А взвод, что полег? Ему не было страшно! Такие парни погибли. А ты, мразь, небо видишь… Все! Пошли!
— Куда?
— К своим!
Хрупов попытался подняться. Упал.
И тогда Старбеев взвалил его на плечи и шагнул в воду. К своим он пришел через два часа.
Старбеев позвал санитара, сказал:
— Отправьте в санбат.
Никогда, ни разу Старбеев не усомнился в своем праве на выстрел.
«Но почему ты не доложил командиру роты? — Этот вопрос он обращал к себе и находил лишь один ответ: — Просто пожалел… Дважды не казнят. Ведь для него я был командиром».
И этот поединок в душе Старбеева, длившийся все долгие годы, не находил примирения. Хотя перевес всегда был в той чаше, где покоилось однажды принятое решение, подсказанное сердцем солдата…
— Я чувствую, вы не склонны передать письмо. Очень жаль… — хмуро сказал Журин.
— Не торопитесь, Евгений Алексеевич! Меня беспокоит другое.
— Что? Скажите!
— Там строки есть. Где письмо?
Журин торопливо раскрыл портфель, передал письмо.
— Вот эти строки. — Старбеев помедлил, затем прочитал: — «Я мысленно прощался с тобой. Думал — конец. И еще случилось такое. В нашем взводе оказался Хрупов, который…»— Он вздохнул. — Остальное в экспертизе, наверное, расшифруют.
— Что же вас смущает? Не улавливаю.
— То, чем вы заведуете. Будущее!
— Какая связь между этим письмом и будущим? — Журин недоуменно смотрел на Старбеева.
— Прямая.
— Можно конкретнее?
— А если этот трус Хрупов понял, что натворил. Одумался! И дальше воевал как положено. И на всю жизнь запомнил горький урок. Возможно такое?
Журин не спешил ответить. Он чувствовал, что Старбеев еще не все высказал и за словами «этот трус Хрупов» значилось что-то важное, беспокоящее Старбеева. И он осторожно спросил:
— Что же произошло тогда?
— Хрупов покинул боевую позицию. Я стрелял в него…
— Стреляли? — почти шепотом произнес ошеломленный Журин.
— Стрелял. Не надо больше об этом, — волнуясь, ответил Старбеев и зашагал по комнате. — Куда он девался после санбата, не знаю. Но это было. Теперь ясно?
— Не ожидал, что услышу такое, — сказал Журин.
— Вот каким оказался почтовый ящик… Допускаю, что Хрупов тогда выжил… И теперь он шахтер или архитектор. Все может быть… Если в живых остался. Зачем же вдогонку такое? Было… было… А надо ли сейчас давнее вспоминать? Об этом думаю, Евгений Алексеевич. Вам-то проще, — рассуждал Старбеев. — Музей. Нашли почтовый ящик — у вас радость. Понимаю, законная. А мне? Нас с вами случай свел. Могли же мы в разных санаториях отдыхать. Тогда все по-другому… А теперь? Случай потерял свое значение. Я-то живой. И обязан думать. Вы только представьте. Придет ваш Толик Гришко, увидит стенд и глянет мне в глаза… А потом напишет: «Хотел бы знать, что там произошло у вас, уважаемый ветеран Павел Петрович. И где этот Хрупов теперь?» Как прикажете поступить, Евгений Алексеевич?
— Как поступить? — растерянно спросил Журин.
Он понимал правоту Старбеева. Но ему очень не хотелось лишать музей интересной реликвии. И у него было мало надежды, что остальные письма найдут своих адресатов.
— Не знаю…
Журин предложил:
— А мы укажем, что Хрупова не удалось разыскать.
— Это вы, допустим, напишете. А что я отвечу Гришко?
— Есть выход! — вокликнул Журин.
— Что надумали? — недоверчиво спросил Старбеев.
— Вы знаете, что продолжение письма размыто. А экспертиза не смогла расшифровать. Вот мы и дадим письмо и найденном виде. Документ! И вопросы отпадают.
Старбеев впервые усмехнулся. Ему нравилась азартность Жури на.
— Нет, не отпадают!
— У нас реальное письмо. И пролежало оно под землей десятки лет… Потому и повредилось, — горячо доказывал Журин.
— Да вы не сердитесь. Я с вами по-дружески толкую. Что скажете?
С худого лица Журина как-то сразу смыло хмурость, оно оживилось, придав глазам выражение доброты и уверенности.
— Я, к сожалению, редко вижу героев наших реликвий. Потому что многое в прошлом… Встреча с вами не только запомнится. Она поучительна. Верно говорят: слова учат, а примеры влекут.
— Нашли решение?
— Нашел! Мы, музей, начинаем разыскивать Хрупова. Вы даете исходные данные. Номер части, все, что знаете. Я очень хочу найти его…
— Надеюсь, я буду в курсе?
— Конечно.
В эту ночь они легли поздно.
Последний день выдался переменчивый. То выглянет тусклое солнце и вскоре уступит небо косому дождю, а вслед порезвится ветер. И закружит опавшие листья, и без труда сорвет последние.
Старбеев получил билет, осталось попрощаться с профессором.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Старбеев постучал в дверь кабинета профессора. Услышав негромкое «подождите», он присел на диванчик, стоявший в холле, и стал перелистывать санаторную книжку. На каждой странице были записи принятых процедур и врачебных приемов. Он прилежно выполнял все предписания, поверив в целебную силу назначенного лечения.
Вскоре медленно отворилась дверь, и осторожно вышел человек с потухшим взором, и, как-то странно посмотрев на Старбеева, промолвил:
— Обещал, что вылечат… Как вы думаете, ему можно верить?
— Только приехали? — спросил Старбеев, разглядывая человека, подавленного недугом. — Можно и нужно!
Больной тяжело вздохнул и медленно двинулся к лифту.
Старбеев вошел в кабинет.
— Садитесь, — как всегда приветливо, предложил профессор и, бросив оценивающий взгляд на Старбеева, с явным удовлетворением произнес: — Такого могу отправить домой… Когда поезд?
— Вечером.
— В добрый час!
— Спасибо, — улыбнулся Старбеев.
Профессор полистал историю болезни.
— У вас все прилично. Я хорошо помню ваше сердце. Надо с ним пообщаться. — Профессор встал и, прослушав Старбеева, сказал: — Павел Петрович, кажется, опять изволили поволноваться?
— Было такое, — признался Старбеев и удивленно спросил: — Неужели и это чувствуете?
— Как видите, — мягко ответил профессор. — Гадать нам нельзя. Сердце мудрое. Оно само подсказывает. Правда, к сожалению, не всем удается услышать его сигналы… Что же взволновало?
Старбеев хотел промолчать, но ожидающий взгляд профессора призвал к откровению.
— Письмо получил. Свое. А писал я с фронта матери. В июне сорок третьего года.
— Чудеса какие-то…
— Нет! Земное. — И он рассказал про все, что произошло после приезда Журина.
Слушал профессор сосредоточенно. И только когда Старбеев умолк, сказал:
— После такого могло быть и хуже.
— Выстоял, — не без гордости ответил Старбеев.
— Приятно слышать. Еще одно свидетельство вашего самочувствия, — ободряюще заметил профессор. И вдруг наморщились складки лба, в мягкий голос вторглись суровые нотки: — Подумать только! Какие обжигающие всплески войны! Удивительная цепкость у горя людского… Столько лет прошло, а несчастье войны живуче. — Он вздохнул и продолжал: — После войны я прослушал тысячи сердец. И каждое шептало мне: «Пусть сгинет война». Павел Петрович! Вы получили свое горестное письмо. А я вспоминаю две похоронки. В сорок втором погибли отец и мать. Они были на фронте. Врачи. Через два года, когда Никитка пойдет в школу, я расскажу внуку, что пережил его дедушка. Это будет трудный час… — Профессор встал, походил по кабинету. — Полчаса назад на этом стуле сидел больной. Вчера приехал.
— Я встретил его. Он какой-то странный, — заметил Старбеев.
— Еще несколько дней назад сорокалетний Чибисов был крепкий мужик, жизнерадостный, волевой… А теперь? Сами видели…
— Что с ним случилось?
— Вы инженер и лучше меня знаете об автоматических системах управления. Новшество века. Об этом часто пишут и газетах… Автоматические линии, станки-автоматы. А вот что рассказал Чибисов, меня поразило.
Старбеев насторожился. Он не ожидал, что разговор коснется проблемы, которая его волновала.
— Так вот, — продолжал профессор. — Иван Федорович Чибисов — оператор на пульте энергосистемы. Произошло непредвиденное. Отключились два генератора. Остальные приняли небывалую нагрузку. В таком несоразмерном режиме, рассказывал Чибисов, агрегаты могут действовать всего лишь несколько минут. А потом неминуемая авария. Установлено, что на ввод генераторов на нормальный режим требуется пятнадцать минут. Чибисов предотвратил аварию за три минуты. Я расспрашивал: как вам удалось? Он ответил: «Не знаю. Сделал, и все… Не могу объяснить». Чибисов перенес сверхчеловеческое напряжение. Я убежден, что мы снимем тяжесть пережитого. Но это грустная история.
Старбеев слушал, не проронив ни слова. Чаще запульсировала жилка у виска. Почему-то голос профессора звучал громче обычного. Может, почудилось? От возникшей тревоги.
— Техническая мысль творит новое. Казалось бы, благо! Но автоматизм, перегрузки, монотонность манипуляций требуют разумных защитных решений, специального отбора людей.
— Существует наука — инженерная психология, — сказал Старбеев.
— Пусть действует, помогает, — подхватил профессор. — Иначе Чибисовы будут нашими частыми пациентами.