— Да, Марина. На фронте. Тысяча девятьсот сорок третий год. Тяжелый год, девушки.
— А кто с вами рядом? — глядя на знакомое лицо, но боясь ошибиться, спросила Марина.
— Это целый роман, — покивал головой Хрупов. — Медсестра. Я лежал в госпитале. Она выходила меня. Спасла.
Марина улыбнулась, и маленькая ямочка показалась на гладком розовом подбородке.
— Это моя мама, девочки. Гречихина, — нежно сказала она.
Хрупов мгновенно подхватил:
— Верно. Гречихина.
Обе Светланы уставились на фотографию.
— Красивая, — сказала Светлана-большая.
И, подавив в себе минутную растерянность, отринув набежавшее сомнение, Хрупов торопливо налил в бокалы шампанское и с пафосом сказал:
— Неожиданный тост. Но обязательный. За мою спасительницу, за ее здоровье. За Гречихину!
Пригубив вино, Светлана-маленькая, удивленная происшедшим, сказала:
— Как бывает в жизни… Прямо не верится.
И, глядя на студенток, Хрупов мысленно соглашался со Светланой-маленькой. Не верится! Разве мог Хрупов подумать, предположить, что перед ним, в его доме сидит, разглядывает фотографию своей матери его единственная дочь. Нет, таких мыслей у него не было. Хрупов никогда не думал об этом…
Хрупов торжествовал. Уже пятый день без устали действовала новая установка, которую соорудил инженер Быстряков.
Она чем-то напоминала строенный самогонный аппарат. Было много разных стеклянных трубок, по которым пульсировала жидкость. Попадая в очередную колбу, жидкость пузырилась от соприкосновения с каким-то веществом и текла дальше в металлический резервуарчик, подогреваемый спиртовкой. Здесь жидкость обогащалась уже новым веществом и, обретая темно-бурый цвет, проходила еще одну стадию переработки и наконец, сгущенная, стекала в белую фарфоровую чашку.
Эта самоделка занудно гудела под присмотром доверчивых студенток — Светланы-большой и Светланы-маленькой.
Короткий инструктаж, который провел Хрупов, касался режима работы установки и строгого соблюдения дозировки жидкостей и веществ. Все было просто и доступно. Никаких предупредительных сообщений Хрупов не сделал. Он был уверен, что установка сработает хорошо, и ему даже померещилось, как он идет по огромному светлому цеху, где на новейшем оборудовании готовят его лекарственный препарат. Хрупов любил мечтать.
Временами он появлялся в ассистентской комнате, поглядывал на установку и однажды очень доверительно сообщил девушкам, что они участвуют в сотворении великого чуда. Да, чуда, подтвердил он. И этого он никогда не забудет.
Теперь Хрупова волновал другой этап — проверка лекарственного препарата. Для этого нужно было регулярно связываться с Данильцевым, снабжать новыми дозами порошка.
Это занятие напоминало ему скорее приятное увлечение, чем работу. Он аккуратно ссыпал из колбы на листок фольги порошок — результат очередного эксперимента, сворачивал фольгу пакетиком и вкладывал в папиросную коробку. Затем укрывал пакетик ватой и на тыльную сторону крышки наклеивал этикетку, где были указаны все компоненты, введенные в состав порошка. Коробку заклеивал узкой лентой пластыря, оборачивал листом плотной бумаги и снова заклеивал пластырем. Все было прочно, надежно. В хорошем настроении Хрупов шел на почту и отправлял заказную бандероль Данильцеву.
Сегодня, выходя из почтамта, он встретил Марину Старбееву. На ней была яркая спортивная куртка.
Он поздоровался и деловито предложил довезти ее до института на такси.
— Спасибо, я за билетами. В кино.
— Десять лет не ходил в кино! — воскликнул Хрупов. — Возьмете меня с собой?
— Мы идем на последний сеанс. Я и обе Светланы.
— Прекрасно! — И он вынул деньги.
— Что вы, — отказалась Марина от денег, и ее серые глаза слегка потемнели. — Я оставлю ваш билет у девочек в ассистентской. Они сегодня работают у вас?
— Да. Оставьте девушкам… В какой больнице вы на практике?
— В третьей.
— Главный врач Назаров?
Марина кивнула.
— Могу поговорить, окажут внимание.
— Зачем? У меня все хорошо.
— А где живут ваши родители?
— В Трехозерске. Красивый город. Это в Сибири.
— А что отец делает?
— На заводе. Начальник цеха. Мировой мужик у меня папка… Я побегу, очередь займу.
Хрупов криво усмехнулся, вспомнил ее слова о своем папке. И чтобы успокоить себя и отогнать незаслуженную обиду, невесть откуда взявшуюся или придуманную им самим, он подумал, сколько лет прошло, а ты, Старбеев, все в сержантах топчешься. А рядовой Хрупов — без пяти минут профессор.
Хрупов пришел в ассистентскую после лекции, преподнес девушкам по шоколадке, открыв сейф, взял небольшой пакетик прополиса, а там лежало несколько килограммов — удивительное богатство, и, вежливо откланявшись, сказал, что вернется через час-полтора.
В комнате звучало радио, передавали эстрадный концерт. Вскоре раздался условный стук в дверь, которому научил девушек Хрупов, — три коротких удара и через паузу четвертый.
Света-маленькая открыла дверь.
Вошла Марина Старбеева.
— Ну что, идем?
— Купила, — облегченно вздохнула Марина. — Народу уйма. Думала, до кассы не доберусь.
— А какая картина? — не отрываясь от работы, спросила Света-большая. Она была в очках и аккуратно размешивала фарфоровой ложкой смесь.
— Здрасте пожалуйста, — улыбнулась Марина. — Я же вчера вам говорила — «Мужчина и женщина».
— Про любовь?
— Да еще какую! — И, оглянувшись по сторонам, неуверенно сказала: — Что-то у вас попахивает подозрительно.
— Мы уже привыкли, — ответила Светлана-маленькая и поинтересовалась: — А какие там артисты играют?
— Увидим. Вот вам три билета. Я опаздываю, мне во второй корпус надо. — И, положив на стол билеты, направилась к двери.
— Подожди! Для кого третий билет?
И в этот момент взорвалась колба. Мгновенно вспыхнуло пламя, взметнулось к потолку. Марина увидела, как огонь охватил халаты подруг. Но они застыли, закрыв лицо руками, видимо, брызнула горячая жидкость. Марина бросилась к Светлане-маленькой и потащила к двери, стремительно распахнула ее и вытолкнула в коридор.
Уже загорелся линолеум, было очень дымно, но Марина пробилась к Светлане-большой, схватила ее за руку, Светлана споткнулась и упала, отчаянно закричав от боли.
Горела Маринина куртка, она сорвала ее и, ухватив руки Светланы-большой, волоком тащила ее к выходу.
С истошным криком бежал по коридору Хрупов.
— Прополис! Прополис! Спасите!
Пригнув искаженное лицо, он боком, подставив плечо пламени, рванулся к сейфу. Он задыхался от дыма и раскаленного жара, но руки яростно нашаривали замочную скважину.
И еще более сильный новый взрыв отшвырнул его в кромешный огонь.
Пламя заполнило всю комнату.
Хрупов попытался выползти, но обгоревшие руки не слушались его, и он плюхнулся лицом в неукротимый огонь.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Старбеев не мог заставить себя написать ответ беспокойному Журину. При одной мысли о Хрупове кровь колотила в виски, дыхание становилось прерывистым.
Он зажал черную пластмассовую ручку в кулак и долго смотрел на холодно-пустой стол с никчемным листком бумаги.
Чувство гнева и горести разметало толщу времени, и тот давний выстрел вдруг отозвался с такой пронзительной силой, что он даже ощутил прикосновение пальца к теплому спусковому крючку автомата.
И произошло все именно сейчас, а не тогда, в сорок третьем. И зря память бесправно путает жестокий календарь жизни.
Журин… Журин… Что же написать тебе?.. Зачем ты ищешь его? Помню. Я сам просил… Хотелось верить. Только одно скажу: исчезла моя щемящая боль. Померк мой грешный день.
Ты лучше вспомни Романа Карпухина и наш взвод. Они же полегли героями на твоей земле. По ней бегает твоя дочурка…
Утром Старбеев написал всего две строчки: «Прекратите поиск. В письме сорок третьего года ничего не могу изменить».
Семен КлебановСпроси себя
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Ранним утром сквозь завесу низкого тяжелого тумана по тугой и строптивой северной реке маленький катер пробивался к Волге.
Свет зари еще не возник над миром. Роса лежала на мягких холодных травах.
На носу катера, подняв воротник пиджака, стоял Алексей Щербак и злился оттого, что может не успеть к началу суда.
С низовья примчался ветер и дерзко, с вызовом стал развеивать мглу. На реке заволновались белые гребешки, они о чем-то шептались друг с другом, а Щербак перебирал в памяти кварталы знакомого города и никак не мог вспомнить, где расположена улица, которая нужна ему теперь. Он подошел к мотористу и сказал:
— Ты уж поближе к суду подгребай. Адресок мне неизвестный.
— Лучше бы его и не знать. А дом этот недалеко от набережной. Так что пришвартуемся почти под окнами. Видный дом, старинный.
…Когда Алексей Щербак занял место на скамье подсудимых, он почувствовал на себе скрытные взгляды публики. Не всем, правда, было интересно присутствовать на этом процессе, но в соседнем переполненном зале слушалось дело об убийстве инкассатора, и многие любители судебных историй, чтобы не слоняться в коридорах, собрались тут.
Судья Мария Градова объявила, что сегодня слушается дело бывшего начальника Сосновской запани Щербака и бывшего технорука Каныгина, обвиняемых в халатности и непринятии мер, которые могли предотвратить аварию, принесшую ущерб почти в миллион рублей.
Секретарь суда, худая девушка с короткой прической, доложила о явке участников процесса, а Градова провела подготовительную часть заседания, предшествующую началу судебного следствия, и попросила всех свидетелей удалиться в специальную комнату.
— Подсудимый Щербак!
Алексей смотрел на судью и с неожиданным липким страхом ждал других ее слов — он никогда не думал, что будет с робостью смотреть на судившую его женщину.
Градова заметила состояние Щербака и не стала торопить его, терпеливо дожидаясь, когда он успокоится. Алексей прижал ладони к гладкой перекла