им двери практически всех европейских кабинетов. С Великобританией связан дружескими отношениями, например приятельствует с Галифаксом. Гитлер сосватал Бургхарта на должность комиссара Лиги наций в Данциге, понимая, что Бургхарт "свой" и англичанам, и полякам, с Беком почти что родня… Видно, сам такой же авантюрист, как Бек».
Дорн вспомнил, как начиналась политическая карьера Бека, об этом рассказывал один из старейших преподавателей разведшколы.
В конце ноября 1917 года Бек, переодевшись кучером, на козлах старой коляски нелегально через бывшую австрийскую границу прибыл на Украину. Снова переоделся — на сей раз в форму командира Красной армии.
Многие поляки принимали участие в революции, воевали в Красной армии, среди них и повел Бек антисоветскую пропаганду, принялся их вербовать в нелегальные вооруженные отряды, проще говоря, в националистические банды типа махновской или петлюровской. И не только на Украине — на Кубани, в Сибири, в Мурманске. Чекисты обратили внимание на путешествия Бека, и пришлось Беку бежать на крыше вагона… А потом из рядового диверсанта превратился Бек в шпиона. Занял пост военного атташе при польском посольстве во Франции и украл документ, содержащий секретные сведения о французской армии, за что и пригрел его маршал Пилсудский, когда выдворили из Франции, назначил шефом канцелярии военного министра.
Дорн коротко, глухо засмеялся. Знал бы эту историю рыжий Фриц! То-то она бы его воодушевила! А что? Мелким провокатором, похитителем секретных документов Дост уже был, дело стало за малым…
«Допустим, выйду я на Бургхарта. Поскольку Гитлер помог ему стать комиссаром в Данциге, Бургхарт вряд ли станет мешать немцам перетягивать англичан на свою сторону Если только это не будет сделано за счет Польши — тут-то генерал может воспротивиться. Но как фюрер поступит с Беком, пока сказать трудно, есть более насущные вопросы. Принц Гогенлоэ… Сколько там веков за его спиной? Может быть, Багратиони будет удобнее познакомиться с ним ближе? Я думаю, Иван Яковлевич не откажется от удовольствия. Профессор Дворник… О нем Гесс говорил как о явном враге. Видимо, у профессора, как говорится, большие связи. А я как попаду в его круг? Через знакомых преподавателей экономической школы? Но Дворник — богослов. Поискать выход на оксфордских философов? Но англичане не слишком любят католиков. Впрочем, протестантов они тоже не любят, если они не англичане. Салон графини Торби?… Да интересен ли он ученому-богослову? Как угодно, но я должен познакомиться с профессором, если он действительно не хочет сближения Великобритании с гитлеровцами…»
Через полчаса Дорн входил в дверь под вывеской «Семья Дорн. Шведская древесина, фанера, картон».
Рональд Смит, служащий Дорна, собирался пить чай — Дорн понял, что уже пять часов. День, можно сказать, заканчивается.
— О, мистер Дорн! — радостно и удивленно, ведь Дорн не сообщал о приезде, воскликнул Смит. — Рад вас видеть. Не откажетесь от чая? Какие новости? Как отдохнули?
— Отдохнул прекрасно. Какие новости у вас? — весело отозвался Дорн, ставя саквояж к бюро. Снял шляпу, пальто бросил на спинку кресла.
— Текущие новости таковы… Мистер Джексон купил материалы в счет платы за вашу квартиру.
Дорн кивнул:
— Отлично. Что еще?
— Сосну продали Адмиралтейству. Всю партию, что миссис Ингрид отправила в прошлом месяце. В этом деле изрядно помог мистер Венс, и хотя пришлось уступить, зато какой покупатель!
— Прекрасно. А в кассе есть что-нибудь?
— После выплаты жалованья, транспортных расходов и налогов прибыль составила…
— Посмотрю сам. Письма, новые заказы есть?
— Разумеется, — Смит поставил пустой стакан. — От миссис Ингрид три письма, письмо из Варшавы от барона фон Шелии, письмо от… э… господина маркиза… кажется… Титул был, точно, по-моему, иностранный… Эта титулованная особа готова купить у нас древесину для строительства. Уже отгрузили, это рядом, в Бивер-хилл.
Дорн уже понял, о ком речь. Верно действует Багратиони. Коль «Лига» больше не связывает их, почему бы не вступить в «коммерческие» отношения? Дорн улыбнулся, взял конверте варшавским штемпелем. Вот и фон Шелия возвращается к разговору об отделке особняка, который он снял в польской столице. «Если ваш подряд удовлетворит меня, — писал дипломат, — я буду рад рекомендовать вашу фирму отцу, который давно собирается вести работы в родовом замке. Увы, более ничем не смогу ему помочь, так как в Варшаве мне придется пробыть весьма долгий срок».
«Что он имел в виду под этой фразой? — задумался Дорн. — Может быть, Гитлер затевает с поляками какие-то длительные дипломатические игры? Я так составлю ответное письмо фон Шелии, что он поймет, насколько мне интересны причины его длительного пребывания в Польше. Только как он сможет мне ответить? Абвер просматривает всю корреспонденцию из Восточной Европы, перехвачены все кабельные линии… — Дорн серьезно посмотрел на Смита:
— Рональд, мне кажется, вам следует побывать в Польше — вот по этому письму.
— Будем брать большой подряд?
— Большой и крайне важный.
— Это всегда приятно. К тому же я никогда не выезжал за Ла-Манш.
— Уверяю, там есть на что посмотреть.
Дорн взял письма Ингрид и пошел к себе наверх. Сел к столу, перекинул календарь. До наступления 1937 года осталось всего шестнадцать дней. Скоро Лондон разукрасят к Рождеству, в роскошных магазинах начнут продавать роскошные подарки по рождественским ценам. «Посмею ли я сделать подарок к Рождеству Нине? — с улыбкой подумал Дорн и, расслабившись, мечтательно откинулся на стуле. — А что принято дарить девушкам? К тому же — титулованным девушкам? Меха, бриллианты, орхидеи? Только не орхидеи — слишком свежи впечатления от встречи с Гессом. Кольцо? Ну, это уж слишком. Могут не так понять. Я подарю ей куклу, пусть играет. А теперь за дела».
Дорн потянулся, стараясь взбодриться, взял чистый лист бумаги и начал письмо к Досту насчет того, смогут ли они увидеться в середине января, чтобы отправиться в Червоный Градек, резиденцию принца Гогенлоэ: «Дорогой Фриц! Кажется, только вчера был Сочельник, за которым последовало столько событий нашей жизни. И вот на пороге новый, 1937 год…»
Лариса Захарова, Владимир СиренкоПрощание в ДюнкеркеПовесть
I
Подмосковная осень уже давала себя знать утренним холодком, совсем непохожим на недавнюю летнюю свежесть. Вчера, 23 августа, Литовцевым из Малаховки привезли дрова, и Андрей с новым своим другом инженером-авиатором Вадимом Метелкиным, сослуживцем по ЦАГИ, в углу сада, за акациями, сложили высокую поленницу. Сегодня они собирались сделать над ней навес.
Андрей Литовцев радовался, что в его доме в Быково все лето живет большая семья — теща, свояченицы. Веселые голоса не умолкают ни на секунду. Проворные руки женщин дружно поднимают хозяйство молодой семьи.
В доме Юлия и Валентина обшивали бахромой плюшевые гардины, которыми жена решила к зиме завесить окна столовой. В саду Нина высаживала в клумбу луковицы тюльпанов. Андрей подошел помочь ей. Углубил лунки.
— Надо бы, Нина, еще успеть подрезать малинник. Мы скоро уедем. Юленьке станет не до того, — со вздохом сказала теща. — У нее слишком много хлопот с малышкой. Не кажется ли вам, Андрей, эта липа затенит клумбу? Стебли цветов могут получиться уродливыми. В Биверхилл однажды так случилось. Помнишь, Нина?
Нина кивнула, стряхивая с пальцев черную землю.
У Марии Петровны заныло сердце. Горсть вот такой же земли — черной, пушистой — она завернула в белую холщовую тряпицу и положила в потайной карман дорожного чемодана. Это было в 1919 году Сейчас — осень 1938 года. Двадцать лет эмиграции… Двадцать лет без Родины! Константинополь, Париж, Лондон… Как она смогла пережить это? Растила дочек, вела дом и все была словно под гипнозом. И вот только здесь наконец очнулась. Зять предлагает продлить визу еще на три месяца, дождаться зимы — настоящей зимы, когда никакой Гольфстрим не может в одночасье снять с деревьев снеговые шапки! Чистый воздух зимнего леса… Потрескивающий от мороза лед на Москве-реке… Забыто? Нет, не забыто!
— Мама, — дочь подняла серо-сизую луковицу, не решаясь отправить ее в лунку. — Эти, помнишь, от тех тюльпанов, что папа выписал из Ниццы, приживутся ли здесь? Может быть, лучше в горшок на подоконник?
— На подоконниках в русских домах стоит герань и клетка с канареечкой… — усмехнулся Андрей Литовцев. — Стало быть, и у нас должна быть герань и канареечка.
— С птицей не спешите, — серьезно сказала Мария Петровна зятю. — Во-первых, пение будет мешать малышке, а бесконечно держать под платком божье создание нехорошо, во-вторых, это мне точно известно, в раннем возрасте у детей на легкие действует птичий корм. Не торопитесь с птицей… Пожалуй, я пойду к Юлии и помогу ей с обедом.
«Утро красит нежным цветом… стены древнего Кремля… Просыпается с рассветом…» — тихо запела Нина.
Литовцев улыбнулся.
— Нинуля, — сказал он, когда она, подзабыв слова, примолкла, — как ты посмотришь, если сегодня к ужину опять приедет Вадим Метелкин? Уважаемый молодой человек, очень хорошей семьи, прекрасный инженер…
Нина засмеялась:
— У вас с мамой даже интонации общие, когда вы перечисляете достоинства молодых людей, которых хотели бы видеть своими родственниками. Только отчего вы не расхваливаете их Валентине?
— Наверное, потому, что интерес этих молодых людей вызываешь ты, а не Валентина.
— Но у меня эти прекрасные, хороших семей инженеры, молодые ученые, литераторы и художники интереса не вызывают. Давай, Андрей, прекратим каскад сватовства. Как единственный мужчина в доме, я думаю, ты можешь повлиять на усердие мамы и Юлии.
— Открою секрет: мама хочет, чтобы вы, девочки, остались в России.
— Это не секрет… — грустно сказала Нина. — И я вовсе не хочу оставаться в России. С удовольствием и радостью проживу зиму, если позволят власти, и вернусь к папе. Я очень соскучилась по папе, — Нина глубоко вздохнула.