А тут вдруг:
— Старичок, есть к тебе одна просьба. — И замолчал.
Молчал и Крымов.
— Ну, что молчишь? — спросил он, удивляясь неприветливости собственного голоса.
А на другом конце провода все молчали. И прокричав несколько раз: «Алло!», Александр Иванович понял, что их просто разъединили. Повесил трубку, и телефон тут же отозвался трелью.
— Ты, старичок, чего трубку бросаешь?
— Это не я, — сказал Крымов. — Сам, небось, бросил. В последний момент засмущался…
— Чего?
— Того, — исчерпывающе ответил Александр Иванович.
— Брось, старичок! Просто нужна консультация опытного юриста.
— Ты и сам опытный.
— По части защиты, — уточнил Митька. — А в данном случае требуется нападать. Да я бы не просил тебя, но речь идет о моем родственнике.
— Близком? — спросил Крымов.
— Очень. Как говорится: на одном солнышке онучи сушили.
— Понятно.
— Да ничего тебе непонятно, — почему-то разозлился Митька. — Замечательный мужик, фронтовик, ветеран, честнейший человек. Да и не о себе хлопочет.
— Короче: что я должен сделать?
— Принять, поговорить, помочь.
— Люблю получать конкретные задания… В понедельник, в двенадцать может меня навестить твой честнейший человек?
— Шурик, — сказал Митька, прекрасно зная, что Крымов терпеть не может, когда его называют так, — не иронизируй, пожалуйста.
— Пожалуйста. Как его фамилия?
— Федин Алексей Алексеевич.
— Пропуск будет выписан, — сказал Крымов. — Но пусть не опаздывает. Времени мало.
— Слушаюсь, товарищ полковник, — бодро отрапортовал Митька.
— Дешевые приемы, Шурыга, — сказал Александр Иванович, — очередное звание мне еще не присвоили. Небось привык так облапошивать доверчивых младших лейтенантов из ГАИ, называя их майорами, когда они останавливают тебя за нарушения.
— Бывает, — миролюбиво согласился Митька.
Алексей Алексеевич Федин довольно буднично сообщил, что пришел сюда по поводу убийства и что надо заводить дело.
— Если совершено убийство, — сказал Крымов, — то дело наверняка уже заведено.
— Нет. Владимир Иванович Мельников — мой близкий друг — официально умер от инфаркта. Заметьте — второго — за последние три года. Но тем не менее, это стопроцентное убийство — его затравили анонимками. И во взятках обвиняли, и в хищениях, и в незаконных валютных операциях, и в использовании служебного положения, и во всяческой аморалке — от беспробудного пьянства до сожительства с молодыми девицами.
— Комиссии, конечно, все это проверяли?
— Еще бы! Одна за другой. Просто на пятки наступали друг другу.
— Ну и…?
— Так сказать, «сигналы» не подтверждались. Если, конечно, злостную клевету можно называть сигналами.
— Выходит, ваш друг был идеальным начальником?
— Нет. Комиссии кое-какие недостатки в его работе находили. Но заметьте — никакого криминала.
Прежде всего, думал Крымов, надо его убедить, что убийства не было. Должно быть, тяжко осознавать, что твоего друга убили, а ты бездействуешь. Но как найти точные, нужные слова?
Память услужливо выдала факт годичной давности.
— На меня не так давно, Алексей Алексеевич, тоже анонимка пришла. Злоупотребляю, мол, служебным положением и хочу засадить в тюрьму совершенно невиновного человека.
Федин улыбнулся:
— Выходит, в подобной ситуации тоже побывали. Ну и как она вам?
— Интересного мало, — признался Крымов. — Я вывел даже несложную формулу. Суть ее в том, что когда приходит анонимка, то занимаются человеком, против кого она написана. Когда приходит жалоба с подписью, порой занимаются тем, кто написал эту жалобу.
— Я очень рад, что жизнь нас свела, — сказал Федин. — Я уверен, что вы прекрасно меня понимаете.
Александр Иванович действительно его понимал, но оптимизма Федина не разделял.
— Ну и чем закончилась ваша история? — спросил Алексей Алексеевич.
— Невиновного человека суд приговорил к двенадцати годам. Правда, потом анонимка пришла и на судью. В общем, чудовищно все это — как легко замарать имя человека, как легко пишутся ложные доносы, и как легко их принимают на веру.
— Вот! Вот!
— Но, Алексей Алексеевич, все это квалифицировать, как убийство, нельзя.
— Нет, можно, Александр Иванович! — твердо проговорил Федин. — Заметьте — вы не знаете всех обстоятельств. Эти сволочи… Извините за резкость выражений. Но они действительно сволочи — те, кто клепал на Володю. Они ведь прекрасно знали, что он — человек нездоровый и немолод уже, и во время войны получил два тяжелых ранения и контузию. Заметьте, в каком он оказался жутком положении. В течение нескольких лет был вынужден все время оправдываться за грехи, которых не совершал. Испытание клеветой не то что человек, коллективы не выдерживают. Так что это самое настоящее убийство.
Крымов вздохнул:
— И все же повторяю: квалифицировать это как убийство нельзя.
— Выходит, это правда, — не спрашивая, а утверждая, сказал Федин, и в голосе его слышалось разочарование и усталость.
— Что вы имеете в виду?
— Антон говорил, что все это бессмысленно, что вы дело не заведете.
— А кто такой Антон?
— Наш общий друг с Мельниковым. Антон Михайлович Звягинцев. Значит, не заведете дела?
— Что касается убийства, то, естественно, нет.
— А клеветы?
«Так, — подумал Крымов, — пожалуй, самое трудное позади. Но, боже, какие разочарования ждут еще Алексея Алексеевича».
— Видите ли, существует одна тонкость, — сказал Крымов. — Дело о клевете может быть возбуждено по заявлению потерпевшего.
— Но он же умер! — не сдержавшись, крикнул Федин.
— Не волнуйтесь, Алексей Алексеевич. Наш закон предусматривает и такое: дело может быть возбуждено и без жалобы потерпевшего, при условии, что оно имеет особое общественное значение.
— А по-вашему оно не имеет?
— Я этого не говорил. Вы пришли за советом, и я стараюсь во всех аспектах разъяснить вам существо вопроса.
— Так, — медленно произносил Федин, поворачиваясь к Крымову. — Сколько, однако, у вас «если». Выходит, для вас доброе имя человека — пустой звук? Жизнь человека тоже пустой звук? Стыдно, товарищ следователь по особо важным делам! Мне за вас стыдно!
«Замечательный старик, — думал Крымов. — Бьет-то как больно и по самым незащищенным местам. Спасибо тебе большое, Шурыга».
Он улыбнулся Федину:
— Я ведь законник, Алексей Алексеевич. Я…
Но Федину аргументы его были не нужны:
— Анонимка, Александр Иванович, заметьте — социальное зло. Неужели не ясно? Это разбитые жизни! Это растление душ окружающих.
Он рывком вытащил из внутреннего кармана пиджака изрядно помятый листок бумаги:
— В конце концов, хочу обратить ваше внимание на то, что в одном из отчетов о заседании Политбюро ЦК КПСС говорилось о необходимости разоблачения клеветников.
— В годы войны вы, Алексей Алексеевич, наверняка были в действующей армии. Да?
— Был, несколько удивившись вопросу, ответил Федин.
— В танковых частях?
— Почему в танковых? В пехоте.
— Склонность у вас идти напролом. Я чувствую, что вы хорошо подготовились. Вопрос вне сомнения изучили досконально. Хотя в отчете с заседания Политбюро ЦК КПСС, на который вы ссылаетесь, речь шла и о необходимости разоблачения зажимщиков критики. Разве у нас перевелись начальники, которые в ответ на критику тебя со свету сживут? А ведь это тоже порождает анонимки.
— Берите, берите их под защиту.
— Да не беру я их под защиту. Хотя бы в силу профессии я обязан быть объективен. Почему вы считаете, что милиция, другие правоохранительные органы слепо должны вставать на чью-то сторону? Надо же сначала материалы изучить.
— Вот и изучайте!
— Не по адресу вы пришли, Алексей Алексеевич, — проговорил Крымов.
— Видимо, такого адреса вообще не существует?
— Существует. Где ваш покойный друг трудился?
— Он был начальником крупного строительного треста, который вел свои работы и у нас в стране, и за рубежом.
— Я имею в виду адрес его места работы.
— Вишневская улица.
— Ясно. Вам следует обратиться к прокурору того района, где расположен трест. — Крымов на мгновение задумался, достал с полки какой-то справочник, полистал. — Ну, вот — прокурор там Марат Николаевич Смирнов. — Александр Иванович что-то быстро писал на листке бумаги. — Вот вам его адрес и телефон.
— Вы его знаете?
— Да. Я когда-то работал под его началом. В прокуратуре.
— Я могу сослаться на вас?
Ох, как не любил этого Крымов. Сказал сухо, без всякого энтузиазма:
— В этом нет необходимости. Но если вам так проще, то сошлитесь.
— А что будет дальше?
— Прокурор тоже не сразу возбудит дело. Но он может истребовать материалы, еще раз все проверит. Только после этого и будет решать ваш вопрос.
— И вы все это считаете правильным?
— Меня, Алексей Алексеевич, по общественной линии иногда просят выступить на каком-нибудь предприятии. А там довольно часто спрашивают: веду ли я расследование по совести или по закону?
— Непростой вопрос, верно?
— Очень простой. По закону. Потому что закон и есть моя совесть. Закон, Алексей Алексеевич, основан и на теории и на огромной практике.
— Понятно, понятно.
— Судя по выражению вашего лица, не очень.
— Но ведь, заметьте, закон порой пересматривают, даже отменяют.
— А это как раз и доказывает, что наш закон все время проверяется практикой, реальностями жизни.
— У вас на все есть ответы, — вздохнул Федин, поднялся со стула, чуть склонил голову в знак прощания и тяжело, опираясь на палку, пошел к двери.
«Не складно все получилось, — с раздражением думал Крымов. — Остановить его, что ли? А что ему сказать? Что дела о клевете практически в судах не рассматриваются? Что до анонимщиков руки не доходят? Что все считают анонимки делом грязным, но ведь реагируют, рассматривают. Выходит — верят в них изначально. Ну, может, не целиком, так частично».