В центре площади импровизированная трибуна — два, составленных рядом, больших немецких грузовика.
На трибуне несколько человек. На них смотрят жители и партизаны.
— Этот, в белом полушубке, пожилой, высокий такой — кто же это будет? — спрашивает Тихона старуха, не выползавшая на белый свет с того самого дня, как выпал первый снег.
— Это командир бригады товарищ Баскаков, а рядом с ним секретарь подпольного обкома партии товарищ Смирнов, — охотно ответил Тихон таким тоном, будто представлял своих лучших друзей.
— Смотри, а это вроде бы наши: Владимир Васильевич и Иван Иванович. Не узнать! С оружием, в ремнях! — Дед поднимается на носки, чтобы получше разглядеть стоящих на трибуне.
— Между прочим, — опять с гордостью произносит Тихон, — Владимир Васильевич — секретарь подпольного райкома и комиссар отряда.
Дед обидно огрызается:
— Видали, нашёлся! Умный какой! Это я без тебя знаю! Ты лучше скажи мне, кто этот немец, который рядом с Иваном Ивановичем стоит, возле него девушка ладненькая?
— Это, дед, — нравоучительно говорит Тихон, — командиры Красной Армии Наташа и Николай Зорины.
— Брат с сестрой?
— Нет, муж с женой.
— Господи, прости и помилуй, — запричитала рядом женщина, — её то за что в командиры! Молоденькая такая, хорошенькая!
— За красивые глаза, серость ты ходячая, — оборвал её дед.
Вокруг все громко рассмеялись.
Таня стояла рядом с Тихоном грустная, убитая горем. Она только сегодня узнала, как погиб её отец. Весь город говорит о Михаиле Петровиче Крылове, как о герое. Таня прижимается к Тихону и нежно шепчет ему на ухо:
— Тиша, хороший мой, никого у меня теперь нет, кроме тебя!
Он посмотрел на неё удивлённо: как это можно в такой момент говорить о личном? Но увидел большие, влажные глаза и вспомнил о её горе.
— Танечка, милая, ты тоже у меня одна!
Мимо них через толпу, поближе к трибуне, пробиваются Виктор в Сергей.
— Витька!
— Тихон!
— Танечка, смотри, наши ребята!
Но говорить им не дают. Дрожащий от возраста и холода старик натыкается на них и радостно хватает Виктора за рукав:
— Здорово, орёл! Не узнаёшь?
— Кирилл Петрович! — толкает его в плечо Тихон, так сильно, что тот попадает в объятия Тане.
— Смотри-ка, — бодрится старик, — и ты здесь! А что, хлопцы, вы тогда привет от меня командиру передали?
— А как же! — во весь рот улыбается Тихон и вдруг бросается сторону. — Тётя Даша, тётя Даша! — Он хватает женщину за руку тянет к Виктору: — Узнаёшь?
Виктор улыбается и возбуждённо отвечает:
— Как же не узнать? Это же путеводная звезда на моём жизненном горемычном пути.
— Ну, понёс! — добродушно засмеялся Сергей.
Вокруг них собираются люди. Подходят знакомые подпольщики, бывшие полицейские, партизаны — люди, судьбы которых переплелись, стали общими.
Вдруг секретарь обкома спускается с машины и идёт через толпу, размахивая руками и широко улыбаясь. Навстречу ему, неуверенно и тяжело ступая, движется Иван Фёдорович. Он слегка контужен. Кружится голова, тупо ноет сердце.
— Здравствуй, старина, здравствуй! — растроганно говорит Смирнов. — Спасибо тебе от народа!
Не все понимают значение этой сцены. Не многим известно, что старый директор школы и есть тот грозный руководитель подполья, о котором с проклятиями и ужасом говорили враги, но с любовью думали советские люди.
Смирнов и Ерёмин, поддерживая друг друга, поднялись на трибуну.
— Товарищи!
Слово, решительное и звонкое, повисло в морозном воздухе, и на площади стало тихо.
— Товарищи! — повторил секретарь обкома. — Суровые испытания выпали на нашу долю, но мы выстояли! Сегодня у нас радостный день — мы вновь обрели свободу! До Великой Октябрьской революции горе, тоска, нужда, безнадёжность были уделом русского трудового человека! Давили, секли, выбивали из него всё человеческое и пели дифирамбы его долготерпению и живучести… Кто только не измывался над русским человеком! Но нашлись люди, которые разобрались в его душе и способностях. Это Ленин и его партия! И настал момент, когда русский человек взмахнул могучими руками, сбросил с себя ярмо и встал во весь рост! И весь мир увидел, какой он сильный и красивый! Чего же теперь хотят фашисты? Снова поставить нас на колени, забрать наши земли? Да, земли у нас много, но каждый клочок её полит русской кровью! Историю не обманешь, она знает и помнит всё! Настоящий хозяин — советский народ — никогда и никому не позволит посягать на свою священную землю! Историю не повернуть вспять. Нет теперь такого хомута, который подошёл бы к нашей шее!
Не учли этого фашисты, просчитались!
Тёмная стая жирных, ленивых ворон испуганно поднялась в воздух, нерешительно покружилась над площадью, быстро понеслась в сторону синеющего за городом леса.
Рассыпали тополя снежный пух, подёрнуло серебром солнечный морозный воздух…
Наташа поднялась на цыпочки, потянулась к Николаю и тихо, чтобы слышал он один, сказала:
— Коля, ты не забыл наше: «Верность любви и идее…»
— Помню, Наташка, помню: «Твёрдость в бою и труде!»
Наташа радостно улыбнулась. Вот оно, настоящее счастье — борьба и победа, любовь и борьба!
Сытин АлександрКонтрабандисты Тянь-Шаня
Книга перваяБОРЬБА В ТЫЛУ
Глава I ПОРАЖЕНИЕ БУДАЯ
Гладкий рыжий пес жадно лакал кровь из железного таза.
Снаружи свежевали тушу барана.
Огромный костлявый пограничник в зеленой гимнастерке и в синих галифе лежал на шелковом одеяле и задумчиво смотрел на огонь. Его худое тело выступало из темноты углами. Плечо и согнутое калено были освещены. Он казался еще более худым, чем был в действительности. Крупное желтое лицо с синими глазами было одутловато. Большие губы, мясистый нос и мягкие спутанные каштановые волосы, неряшливо свесившиеся вперед, делали его лицо безвольным и нерешительными.
Древние мохнатые ветви можжевельника трещали на очаге посреди юрты. Седые иглы сгорали и свивались золотой проволокой. Блестки плыли в отверстие потолка и таяли в белом дыме.
Пограничник улыбался, и лицо его менялось. Настороженная хитрость светилась в синих глазах из-за чащи волос. Жесткая, насмешливая улыбка была проницательна и неожиданна. При ней сразу откровенно выступало его подлинное лицо. Она говорила о том, что этот человек с простоватой наружностью обладает скрытым терпением и твердой волей.
Пограничник оперся на локоть и прислушался. Рядом с его головой послышалось легкое царапанье. Детский голосок тихо проговорил за войлочной стеной юрты:
— Будай, ты слышишь?
— Да, — тихо ответил пограничник. — Это ты. Калыча?
— Уезжай скорей! Идет большая контрабанда! Я оседлаю тебе коня.
— Не надо, — спокойно сказал Будай. — Позови Джанмурчи.
— Хорошо.
Будай опустился на одеяло и отстегнул кобуру нагана. Полог юрты поднялся. Вошедший проводник-киргиз опасливо оглянулся и остановился. Блики костра бегали по его узкому желтому халату. Пятна теней и света трепетно дрожали на белом войлоке юрты и на фигуре вошедшего, и казалось, что он покачивается из стороны в сторону. Его тревожные, бегающие глаза сразу зорко оглядели всю юрту. Он повел носом и всхлипнул. Эта привычка была у него от анаши. Угловатые, худые плечи и длинное лицо склонились к Будаю.
— Командир, Калыча тебе сказала?
— Я знаю. Я приехал в гости, чтобы следить. Не бойся. До заставы близко.
В юрту вошла девушка. Она была в желтом бархатном халате. Серый мех выдры окаймлял фиолетовую бархатную шапочку. Полсотни косичек-шнурков стучали кораллами и серебром. Толстые браслеты — на руках и ногах. Смугло-розовое лицо ее было спокойно. Черные блестящие брови, равнодушный плутовской взгляд и пухлый рот делали ее красивой.
— Ну, ты, бесенок, что ты нас пугаешь? — спросил Будай.
— Сейчас придет отец, — сказала девушка и выбежала из юрты.
— Она говорит правду, — ответил Джанмурчи. — Нельзя варить в одном котле две головы. Это — закон. Ты, начальник границы, живешь в одной юрте с отцом контрабанды.
— Джанмурчи, шесть лет мы его ловим. Сегодня он будет наш.
— Командир, ты много захватил опия на перевалах. Никто не знает, ты знаешь. Весь опий был Байзака. Зачем тебе с ним ссориться? Ты думаешь так много, — как старик. Скоро твоя голова будет белая.
— Джанмурчи, до вечера далеко. Ты приведешь с заставы целый эскадрон. Сядь.
Джанмурчи сел.
— Ты спас меня под перевалом, когда я был контрабандистом. Помнишь, Будай, ты меня накормил и оставил мне мои желтые рубины. Я стал твоим проводником. Теперь ты сватаешь мне Калычу. Я верен тебе, как пес.
— Зачем ты говоришь все это?
— Байзак большой человек. Он председатель потребкооперации.
— Вот поэтому я и хочу посадить его в подвал.
За юртой раздался гомон. Кто-то спрыгнул с коня, и в юрту вошел рослый чернолицый красноармеец.
— Здорово, Саламатин, — сказал Будай и принял пакет. Он распечатал его, пробежал бумагу глазами и нахмурился.
— Сегодня я занят и назад не поеду.
— Товарищ начальник, просили передать на словах, что никак невозможно.
Будай долго смотрел на огонь и наконец сказал:
— Ладно. Я Дам тебе записку на заставу. Вези в карьер. А ты поедешь со мной.
Джанмурчи поклонился.
Толстый киргиз заглянул в юрту. Он был низкий и толстый, как шар. Его выхоленное лицо изображало любезность, и весь он казался добродушным и лукавым, как фарфоровый болванчик. Длинные усы шнурками и быстрый взгляд блестящих глаз еще более усиливали сходство. Однако при всем добродушии его лицо было замкнуто, как маска, и не меняло любезного выражения никогда.
— А-а, — приветливо протянул Будай.
Они ласково поздоровались и сели к огню. Красноармеец и Джанмурчи вышли.
— Ну, как живешь, Байзак… Тебе не скучно? спросил Будай.
— Разве я могу скучать, когда ты у меня в гостях? —