Рассказывай, в чём дело! Верно, неудачная любовь или, может, даже замужество?
— Ни то, ни другое!.. Речь идёт о более серьёзных вещах… С вашей лёгкой руки я стала чекисткой и до сих пор работаю в органах. Лет семь тому назад перевели меня сюда, побывала на разных должностях, а теперь работаю заместителем начальника райотдела Шаумяновского района…
— Чем же это плохо?
— Иван Егорович! Если бы вы знали, чем мы занимаемся, не говорили бы так!.. Как будто здесь нет ни партийной организации, ни Советской власти, а есть один Багиров, — он царь и бог. Его слово — закон для всех. И не думай возражать — голову снесут… Поэтому-то я и пришла сюда. Пожалуйста, взгляните на этот документ, — Шурочка достала из кармана бумажку и протянула мне.
Я прочитал:
«Совершенно секретно
Начальнику райотдела Шаумяновского района г. Баку тов. Садыкову И. А.
Вы действуете слишком медленно и нерешительно. Примите меры для усиления работы вверенного вам участка. Организуйте немедленный арест по прилагаемому при сём списку так называемых «старых большевиков», проживающих на территории вашего района. Они слишком шумят. Проследите лично, чтобы никто из них не ускользнул.
Исполнение доложите немедленно.
Я, как в полусне, читал длинный список. Может ли это быть?
— Имейте в виду, что многие из этих людей работали с бакинскими комиссарами — Шаумяном, Джапаридзе, Азизбековым, подолгу сидели в царских тюрьмах и в мусаватйстских застенках! — сказала Шурочка.
— Кто такой Медведев? — спросил я.
— Заместитель нашего наркома.
— Кузьма Харитонович?
— Он самый… По-моему, вы его должны знать по Донбассу.
— Знаю!..
— Страшный человек — верный пёс Багирова. Ради карьеры родную мать и отца продаст! — Шурочка замолчала, долго о чём-то думала. Потом сказала: — Понимаете, я изъяла эти документы с намерением поехать в Москву и там показать кому следует, — пусть знают в центре, что творится у нас! Модест Иванович Челноков обязательно бы помог, но случилось несчастье — недавно его арестовали. Я об этом узнала вчера вечером… Что же это такое, Ваня? — Она с трудом сдерживалась, чтобы не разрыдаться.
Я молчал. Как же так? Медведев — заместитель наркома, а Челноков за решёткой?!.
— Вы сами понимаете, что арест Челнокова меняет положение. Здесь знают, что я его ученица, и горжусь этим. Теперь мне не добраться до Москвы. Прошу вас, Иван Егорович, возьмите эти документы с собой!.. Вы ведь будете в столице, — найдите способ и передайте их кому-нибудь из членов Политбюро ЦК. Знаю — это риск, но что делать? Если мы все будем сидеть сложа руки, к чему это приведёт?
— Я сделаю всё, что смогу, — сказал я.
— Я знала, что вы не откажете!.. Старая гвардия не сдаётся! — Шурочка слабо улыбнулась, встала.
Мы оба были слишком взволнованы, чтобы продолжать разговор. Пожимая на прощание мою руку, она сказала:
— Будьте здоровы, миленький! Желаю вам удачи во всём, желаю большого счастья! — и торопливо добавила, понизив голос — Послушайте моего совета: уезжайте отсюда как можно скорее! Здесь всякое может случиться.
— Хорошо, я вас понимаю.
Я долго ходил по номеру из угла в угол. Мысли мои путались. Увидел лежащие на столе документы — и сразу заработал мозг чекиста. Свернул документы в тонкую трубочку, аккуратно сунул в гильзу папиросы. На гильзе сделал карандашом незаметную отметку, чтобы случайно не спутать с остальными папиросами. Шурочка была права: нужно выбираться отсюда как можно скорее, иначе не миновать беды.
Городская железнодорожная станция была уже закрыта. Не теряя времени, я тотчас поехал на вокзал — взял билет на следующий день.
Ночь провёл ужасную, никогда ещё не было так тяжело на душе… Раздумывая над последними событиями, сопоставляя факты, я приходил к выводу — несчастье надвигается и на меня… Не нужно было быть особенно прозорливым, чтобы понять: о приходе Шурочки ко мне могли знать. Могли обнаружить и исчезновение важного документа, а этого достаточно для привлечения её к строгой ответственности. Медведев, человек хотя и самонадеянный, но не такой уж дурак, чтобы не понять, какое впечатление может произвести подписанное им лично это ужасное распоряжение. Попади оно в нужные руки, немедленно начнётся разбирательство, и местное начальство не простит ему такую оплошность. Понятно, он примет все меры и не допустит провала. А если заподозрит, что мне известно о существовании этого документа, изолирует, и меня.
Уже рассвело. Тёмные просторы Каспия посветлели на востоке. В бухте сновали труженики буксиры, над ними кружились чайки. Я всё лежал с открытыми глазами и думал…
Потом встал, принял холодный душ, расплатился за номер, — решил больше не возвращаться в гостиницу, — взял чемодан и отправился на завод. Объяснив свой поспешный отъезд неотложными делами, попросил директора не подводить нас и вовремя отгрузить оборудование.
Московский поезд отходил в два часа дня. В моём распоряжении было ещё много свободного времени. Оставив чемодан в проходной завода, пошёл побродить по городу. Позавтракал в маленьком кафе, потом зашёл в какой-то музей — здесь было меньше риска попасть на глаза сотрудникам Медведева.
На вокзал приехал за десять минут до отхода поезда. Вышел на платформу, направился к своему вагону. Сердце сильно билось, но внешне я был спокоен.
Шагах в пятнадцати от вагона путь мне преградил молодой человек в штатском.
— Вы Силин? — спросил он.
— Да, я Силин.
— Пройдёмте, пожалуйста, со мной.
— В чём дело? — спросил я, хотя и понимал бессмысленность моего вопроса.
— Там узнаете.
— Но до отхода моего поезда осталось несколько минут!
— Ничего, вы ещё успеете! В крайнем случае поедете следующим поездом.
— Но поймите, я спешу на завод, меня ждут, — говорил я, делая вид, что нервничаю, достал из кармана коробку «Казбека», взял отмеченную карандашом папиросу и попытался закурить. Естественно, она не курилась, я смял её, бросил в урну и достал другую.
Молодой человек внимательно следил за каждым моим движением, но, по-видимому, ничего подозрительного в них не нашёл. Будь у него побольше опыта, он бы не дал мне бросить папиросу или, на худой конец, достал бы её из урны. Во всяком случае, я без труда избавился от документа, который был так необходим Медведеву, и вздохнул свободнее.
Пришли в помещение транспортного ГПУ. Там нас ждали трое. Они предложили мне пройти в следующую комнату, молча произвели обыск, забрали всё, что было в моих карманах, потом посадили в легковую машину и повезли в республиканское управление.
Ещё утром я был человеком — ходил, действовал — и вдруг стал ничем. Человек может перенести всё, даже самые страшные муки, может просидеть годы в тесной, как каменный мешок, камере, но только если он знает, за что, если страдает и терпит во имя большой идеи. Революционеры сознательно шли на всё — теряли свободу, рисковали жизнью, но им, наверно, было легче, чем мне. Свои, свои арестовали!.. Сознание этого было невыносимо. Там, на Урале, остался большой коллектив людей, — они верили мне. А теперь? Мои сыновья, — неужели им суждено расти в убеждении, что их отец преступник? Может быть, они отрекутся от отца — врага народа? А Елена, что подумает она? Я до крови кусал губы…
Меня никуда не вызывали, ни о чём не спрашивали, словно забыли о моём существовании. Наконец на пятые сутки, вечером, повели на допрос.
Средних лет человек с двумя шпалами в петлицах гимнастёрки велел мне сесть на стул так, чтобы на меня падал яркий свет от настольной лампы, и начал задавать самые нелепые вопросы: какой иностранной разведкой я завербован? Для выполнения какого конкретного задания приехал в Баку? От кого получил задание? Кто мои сообщники?..
Я отвечал сдержанно, коротко. Но под конец терпение моё иссякло, и я спросил его:
— Зачем напрасно тратить время? Вы же сами не верите тому, о чём спрашиваете меня!
— Молчать! — закричал он. — Не прикидывайтесь наивным младенцем! Нам всё известно. Отвечайте: вы встречались с английской шпионкой Александрой Астаховой?
Мои догадки подтверждались.
— Не с английской шпионкой, а с сотрудницей органов Астаховой встречался.
— Где, о чём вы говорили с ней?
— Мы фронтовые товарищи, вместе воевали в одном полку. Она навестила меня в гостинице. Разговаривали о разном — вспоминали старое…
— Только и всего?
— Только и всего.
— С какой целью она передала вам совершенно секретные документы, имеющие важное государственное значение?
— Вы ошибаетесь. Астахова никаких документов мне не передавала. У нас даже разговора не было о таких вещах.
— Астахова призналась, что украла из райотдела, куда она попала обманным путём, секретные документы и передала вам, чтобы через вас переправить их за границу!
— Не знаю, что вам говорила Астахова, но я ни о каких документах, секретных и не секретных, понятия не имею. Вы меня с кем-то путаете.
— Послушайте, Силин, вы были когда-то чекистом, у вас есть некоторый опыт. Вы должны понять: в вашем положении единственный выход — чистосердечное признание! Иначе мы с вами церемониться не станем. Как вы попали в своё время в Чека и что там делали — вопрос особый. Им мы тоже займёмся!.. Скажите, где документы? Верните их, и я обещаю облегчить ваше положение.
— Да, я был чекистом, — сказал я, — и у меня за плечами не «некоторый», а более чем десятилетний опыт в борьбе с врагами революции. Выясняйте всё, что вам угодно, но не угрожайте мне. Я не из трусливых. Имейте в виду, больше я не скажу ни слова, если будете разговаривать со мной в таком тоне! — Кровь у меня кипела, и в эту минуту я меньше всего думал о последствиях.
— Ничего, заговорите!.. Не таких ещё героев обламывали. — Следователь усмехнулся и, закуривая папиросу, добавил: — Вы ответите ещё за ваши прошлые преступления. В Донбассе, будучи заместителем начальника управления, вы ограждали вредителей и контрреволюционеров.