Группа черных от загара мальчишек в причудливых картонных шлемах, с деревянными мечами в руках неприветливо разглядывала стоявшего на тротуаре паренька.
— Не трогать мирного странника! — решительно скомандовал чубатый вожак, и вся ватага, обтекая паренька, с громким кличем понеслась дальше.
Через минуту мальчишки свернули на Пушкинскую, где каштаны, склонившись друг к другу, почти заслоняли, от жгучего солнца улицу. Возле ресторана босоногое войско замедлило бег. Здесь было особенно многолюдно, и ребята усиленно заработали локтями, пробивая себе путь. Неожиданно вожак задел концом меча фару стоящей у бровки тротуара автомашины «ЗИМ». Узорчатое стекла брызгами рассыпалось по мостовой...
Ватага мгновенно рассеялась в людском потоке, и лишь стройный мальчик лет двенадцати с растрепанными волосами остался на месте. Его руку уже крепко сжимал своей сильной ладонью милиционер.
— Отпустил бы мальчонку, — вступился за виновника происшествия высокий гражданин. — Нечаянно он. С кем не бывает?
— Купит хозяин своему «ЗИМу» новые «очки», — весело поддержал усатый рослый моряк в кремовой фуражке с «капустой». Он даже потянул мальчика на себя голой до локтя рукой с множеством татуировок. Но милиционер был неумолим. Несколько смущенный всеобщим вниманием, он хмурил выгоревшие от солнца брови и, настойчиво повторяя обычное в этих случаях: «Граждане, расходитесь!», — искал глазами владельца роскошного «ЗИМа». Но тот не давал о себе знать.
— Пропал! Хозяин машины пропал! — весело прокричал кто-то из толпы.
— Такое только в нашем городе бывает, — пояснял молодой девушке словоохотливый старичок. — Только в Одессе лопаются меридианы и автомашины сдаются в «Стол находок», как дамские сумочки...
— Нет, такое и у нас не часто, — возразил старичку военный.
И никто из зевак, вероятно, не обратил внимания на старенькую мышиного цвета «Победу», остановившуюся на другой стороне улицы, и на двух молодых мужчин в модных клетчатых рубашках, которые вылезли из нее, неторопливо приблизились к толпе, постояли немного, прислушиваясь к пересудам, а затем отошли в сторону и занялись изучением меню, висевшего в красивой рамке у входа в ресторан.
— Я, пожалуй, зайду, Гриша, — сказал тот, что постарше, и, сунув руки в карманы светлых брюк, исчез в прохладной полутьме вестибюля.
В ресторане было сравнительно немноголюдно. Подвешенный к потолку огромный пропеллер, мерно покачиваясь, навевал прохладу.
Зеркало отражало ряды столиков, пустующую в эти дневные часы эстраду, проход на кухню и в служебные помещения. Пригладив ладонью густую вьющуюся шевелюру, посетитель, не останавливаясь, прошел мимо столиков и официанта в коридор и остановился перед обитой белой жестью дверью с надписью: «Выход во двор».
— Так и должно было быть, — ни к кому не обращаясь, сказал мужчина.
Тем же путем, через полупустой зал, он возвратился к своему товарищу и тронув его за рукав:
— Едем, Гриша. Его уже здесь нет. Что-то заподозрил, бросил автомобиль и — через двор...
Не обращая внимания на толпу, «ЗИМ» и милиционера, они вновь перешли улицу и сели в машину.
— Это наша ошибка, — сказал старший, нажимая на стартер. — Грубая и непростительная. Надо было одному сразу же заходить в ресторан, а другому контролировать двор.
Младший молчал. Только, когда «Победа» плавно сдвинулась с места, нерешительно спросил:
— Может, милиционера предупредить, чтобы зря не ждал владельца «ЗИМа»?
— Не надо. Тут есть товарищи из угрозыска, они доведут дело с машиной до конца.
На ветровое стекло, увеличиваясь в размерах, бежали красивые светлые дома, нарядные люди. Южный портовый город, торопясь навстречу своему яркому, радостному завтра, жил шумной кипучей жизнью, не обращая никакого внимания на маленькую старую «Победу» и сидящих в ней сосредоточенных людей — капитана милиции Дмитрия Ильичева и лейтенанта Григория Доронова.
ГЛАВА ПЕРВАЯ
В край вечной мерзлоты лето приходит поздно. К исходу мая, когда на прилавках столичных магазинов уже появляется черешня, а на юге буйно зацветает акация, здесь, на северных склонах сопок, еще лежит потемневший снег. Наполняются русла бесчисленных речек и ключей, но ветви вечнозеленого стланика пока прижаты к земле. Потом они очнутся от долгого оцепенения и поднимут свои широкопалые руки навстречу солнцу, приветствуя пробуждение жизни. А пока суровы и неприветливы сопки. Лишь ненадолго заглядывает солнце в глубокие расселины между ними, и тогда снег отбрасывает фиолетовые отблески.
По широкой автомобильной трассе, пересекающей небольшое утыканное стволами хилых лиственниц плато, торопятся машины.
Только они, да, пожалуй, еще тонкий дымок над нехитрым маленьким срубом и оживляют этот пустынный пейзаж.
Впрочем, если приглядеться, то можно заметить удаляющегося от трассы человека. Человек идет неторопливо, тяжело переставляя ноги и сгибаясь под тяжестью большого заплечного мешка.
Обойдя бесконечные отвалы гали, оставленные, судя по всему, старателями, человек скрылся в расселине между двумя лысыми сопками и в том месте, где небольшая, но, очевидно, бурная в дни весеннего половодья река образовала тугую петлю, остановился и сбросил на землю свою ношу. Развязав мешок, человек достал топор, несколькими точными ударами свалил и разрубил ствол сухой лиственницы, затем разложил два больших костра. Теперь можно отдохнуть.
Тридцать лет уже выходит в тайгу Степан Гудов. И всегда задолго до того, как солнце и вода успевают растопить каменное от холода одеяло, которым укрыты золотоносные пески. Зачем попусту терять время, надеясь на солнце, если можно отогреть землю кострами. Ишь, как весело потрескивает в огне сухое дерево...
Гудов долго и с видимым наслаждением пьет чай, такой же черный, как и круглый котел, в котором он кипит. Потом закуривает и погружается в раздумье...
Поднимется солнце, догорят костры, и, отбросив в сторону головни, он начнет копать оттаявший грунт. Когда лопата будет наталкиваться на валуны, в ход пойдет кайло, потом снова лопата. И так — час, второй, третий, пока металл не встретится с вечной мерзлотой. Тогда опять разжигай костер.
В таком напряжении пройдут все дни до тех пор, пока солнце, наконец, не нагонит верховую воду и земля не станет мягкой. Тогда дорожи, старатель, каждой минутой времени. Горячая эта пора — промывка песков...
Гудов подбросил в костер охапку смолистых поленьев, и к его лицу волной подступило тепло.
«Чу! Кто бы это?..»
Где-то шелохнулись раздвинутые ветки. Гудов осторожно обернулся на шорох и посмотрел по сторонам. Ах, вот оно что! На старателя в упор, не мигая, смотрели круглые глаза. Серая птица, размером с небольшую курицу, стояла в нескольких шагах от костра.
У Гудова — ни ружья, ни винтовки. А «находка путника», как прозвали на Севере эту птицу, снова бесстрашно придвинулась к нему, перепрыгнув на другую кочку. Старому таежнику известно, что эта птица не боится человека, подпускает его совсем близко. Быстро сняв с себя узкий кожаный ремешок, он сделал петлю и привязал ее к длинной палке. Птица по-прежнему смотрела на человека своими удивленными круглыми глазами.
Гудов медленно протянул вперед палку, продвинулся на шаг, затем на полшага. Птица вытянула голову, будто хотела заглянуть в ременную петлю... Резкий рывок — и вот уже она бьется в руках старателя.
— Спасибо! — не то себе, не то птице сказал Гудов. — Хорош обед?..
Кто-кто, а уж он, Степан Гудов, хорошо знает повадки зверя и птицы, прочно запали в его память не видимые случайному человеку таежные тропинки и тропы.
Впрочем, хорошо знает он и людей. По глазам может определить Гудов, что прячется в скрытой душе старателя: горе или жадное притворство, которым прикрыта удача. Сам он тоже сторонился когда-то людей, чувствовал себя спокойным только в одиночестве.
Но так было давно, когда одни люди всю жизнь охотились за золотом, а другие — за ними. Рано или поздно погибали и те и другие. Редкую удачу топили в спирте, отдавали за любовь случайным женщинам.
Теперь все изменилось. На помощь золотодобытчикам пришли машины, много машин, и живут люди уже не в холодном зимовье, где пол и потолок из накатника, а в добротных домах с электричеством и радио.
И старатель теперь уже не заброшенный в тайге человек. Сейчас у каждого старателя на руках карта отведенного ему участка, и он знает, сколько золота возьмет с кубометра добытых песков.
Да и отношение к золоту теперь другое. Перестало оно быть «желтым дьяволом», губившим людей. Как и другие старатели, Гудов во время сезона много трудился, а возвратившись в поселок, с довольной улыбкой высыпал золотой песок на обшитый белой жестью стол приисковой кассы.
— Крупными или мелкими купюрами «отоварить»? — всегда спрашивал кассир.
Но Гудов отказывался от наличности, отдавая предпочтение счету в сберегательной кассе. Правда, злые языки поговаривали, что «на случай» у промывальщика лежит в кованом сундуке толстая пачка денег, но Гудов, не терпевший разговоров на эту тему, на вопросы товарищей хмурился и не отвечал.
Родных у Степана Кузьмича не было, семьи тоже. Вероятно, потому так неубедительно звучали его угрозы уехать после окончания промывки «на материк», купить дачу где-нибудь на берегу Черного моря и жениться на молодой женщине... лет сорока пяти. О своем намерении уехать он говорил каждую весну, но проходило лето, затем осень, и Степан Кузьмич оставался на месте, не лишая своих друзей возможности зайти к нему в дни больших праздников на угощение, обычно состоящее из особым образом настоенного спирта и холодца, готовить который Гудов любил сам.
С людьми Степан Кузьмич сходился трудно, но уж если сходился, то привязывался к ним крепко, на всю жизнь, и помогал всем, чем мог: добрым советом, опытом, деньгами.
Однажды заведующий «Золотопродснабом» попросил его пустить на время в одну из двух маленьких комнат нового заведующего столовой. Гудов долго и громко бранился, отстаивая свое право «пожить с удобствами», но, узнав, что в крошечной приисковой гостинице уже живут две семьи с маленькими ребятишками, сдался и даже помог приезжему перетащить вещи.