Те схватились снова. Вдруг откуда ни возьмись появился баран с колокольчиком на шее. Нацелившись рогами, он хотел боднуть фашиста, тот живо отскочил и, выскользнув из рук Рашида, убежал… Баран прогнал его. Рашид, подняв руки к небу, рассмеялся… Мухаммед-киши проснулся. Стало холодно. Он встал на ноги и увидел, что лошадь неспокойна, бьет копытами, навострила уши.
— Никак волка почуяла, Гашга.
Взяв двустволку, он пальнул разок в воздух, потом сел на лошадь и поехал. Стало светать. Из-за горы вставала луна. Быть может, после сна Мухаммеда-киши она хотела вернуться в эти края… Среди виноградников, рядом с навесом, горел костер. У костра, протянув руки к огню, сидел мужчина. Отблески пламени бегали по его лицу и одежде. На столбе, подпиравшем навес, висели ружье, переметная сумка, рядом со столбом в землю был наполовину закопан большой глиняный кувшин. Мухаммед-киши привязал лошадь к столбу.
— Адыгезал, это что еще за костер?
— Продрог я совсем, Мухаммед.
— А ну, погаси сейчас же.
— Почему?
— Немецкий аэроплан увидит, бомбу сбросит.
— Делать немцу нечего, как искать больного Адыгезала.
— Не варит, я смотрю, у тебя башка-то. Ты мозгами пораскинь маленько: чего ради врагу переть-то оттуда? А за нефтью бакинской, за солью нахичеванской? И выпить они ой не дураки. Вот и тянутся к соку нашего винограда — а то, как же ты думал?
Мухаммед-киши взял заступ и стал засыпать костер землей.
— Да только он ведать не ведает, что не гоним мы вина из винограда, а сушим его, в плов кладем, бекмес из него варим.
Костер погас. Остались на земле лишь тени Мухаммеда-киши, Адыгезала, навеса и лошади. Лошадь помахивала хвостом, Адыгезал устраивался под навесом, Мухаммед-киши смотрел куда-то вверх.
— Слышь, Адыгезал, я сон хороший видел. Конец Итлеру будет.
— Имя-то какое… собачье.
— Не зря назвали. Знали, что взбесится, как собака, вот и назвали.
— Мать не назовет так свое дитя.
— О чем ты говоришь? Какая, к черту, мать?! Вон как они детей своих на войну-то гонят… Слышь-ка, Адыгезал, кажись, волк вокруг деревни кружит?
— Да, вчера унес одного ягненка.
— Видать, это волчье отродье оттуда же.
— Откуда?
— От итлеров этих.
Адыгезал засмеялся.
— Ложись-ка ты спать, Мухаммед.
— Какой к черту сон? До утра буду объезжать стерню. Сказывают, они человека забросить могут.
Когда Мухаммед-киши пальнул из ружья, волк изменил свой путь и побежал в деревню. Вспрыгнул на дувал, оттуда на крышу. Сунул морду в дымоход овчарни и прыгнул вниз. Из овчарни раздалось сдавленное блеяние. Потом все стихло…
Когда рассвело, Мухаммед-киши направился в деревню. Никаких подозрительных звуков он не слыхал, белого парашюта в небе не видел. Он подумал, что и эта ночь прошла спокойно. Поджигать стога никого не сбросили. Теперь можно выгонять барана на пастбище. Баран будет пастись, а он, положив голову на какой-нибудь камень, хорошенько поспит. Перекусив, он возблагодарил аллаха. Затем поднялся и пошел к овчарне. Открыв дверь, он остолбенел. Посередине овчарни сидел волк и, оскалившись, смотрел на него. Он быстро закрыл дверь.
— Чтоб ослепнуть тому, кто меня сглазил!
Надевшая одну на другую несколько юбок жена его развешивала на веревке белье. Не оборачиваясь, она спросила:
— Кому шлешь проклятия, Мухаммед?
— Дурному глазу! Волк загрыз нашего барана.
Белье выпало из ее рук.
— Кого же мы зарежем, когда придет Рашид?
Мухаммед-киши сел и схватился за голову. Казалось, что и сын не вернется с фронта, что и жена с детьми навсегда бросили его, что сломались опоры этого старого дома, что осела его крыша. Деревенские ребятишки откуда-то прослышали о случившемся и разнесли по всему селу весть: «Дядя Мухаммед волка поймал».
…Люди собрались у него во дворе. Больше всего было детей, были и старики, и женщины. Несколько ребятишек влезли на крышу овчарни и заглядывали через дымоход. Один из них кричал:
— Он похож на собаку. А бедного барана сожрал так, что одни рога остались.
Человек в шапке с длинным козырьком, в поношенной одежде присел рядом с Мухаммедом-киши и так же, как и он, задумался. Как будто волк сожрал и его барана.
— Плохо дело, родной!
— Видно, судьба, Мусеиб-муаллим.
— Да, плохо дело.
— О баране я не жалею. Дело не в нем. Рашид с товарищами вернется с войны. Вот я и держал, растил барана для этого дня.
— Да, плохо. Волк там, внутри?
— Там.
— Что ты намерен с ним делать?
— Мариновать буду. Я ему такую кару придумаю — свою могилу собственными глазами увидит.
— Накажи его, накажи.
Жители деревни между собой называли его «Мусеиб-муаллим с дырявым животом». Но этого никто не видел. Потому что Мусеиб-муаллим был человеком стыдливым. Не купался летом в реке, не мылся в общем отделении бани, расположенной в большой деревне на том берегу реки. Было несколько человек, которые уверяли, что у него кишки видать, словно видели их собственными глазами. А еще были и такие, что и сердце видели. Когда началась война, его вызвали в военкомат. Здесь все становились в чем мать родила перед женщиной в очках. Все в этих краях хорошо знали доктора Гохар. Она, как мать, осмотрев этих людей, записывала что-то в свою тетрадку. Когда пришла очередь Мусеиб-муаллима, он стал перед ней в одежде. Доктор Гохар многозначительно посмотрела на военного комиссара. И тот прикрикнул на Мусеиб-муаллима. Деревенские ребята были сконфужены. Они стали шептаться насчет того, что комиссар, видно, не знает, что перед ним учитель. Мусеиб-муаллим сказал:
— Я ведь учитель…
— Ты должен для всех быть примером.
— В чем?
— Много не разговаривай, раздевайся.
— Я разденусь. Пусть тогда эти дети выйдут. Я им преподавал. И еще: пусть врач снимет очки.
— Почему так? Ребята тебя не стесняются, а ты будешь их стесняться? А во-вторых, врач без очков плохо видит. Фронту нужны солдаты.
Когда речь зашла о фронте, Мусеиб-муаллим разделся. Ребята отвернулись, врач вышла, его осмотрел сам комиссар.
— Слушай, а у тебя и впрямь грыжа…
— А ты как думал, разве станут зря языком молоть?! Но ты все-таки пошлешь меня на фронт. Хотя бы газеты почитаю.
— Одевайся, твой стыд скрывала одежда, не буду тебя посылать.
— Нет, пошлешь!
— Не пошлю.
— Ребята, которых я учу, пойдут под пули, а я здесь останусь?!
Мусеиб-муаллим стоял и долго смотрел на комиссара. Глаза у него наполнились слезами.
— Стало быть, я не годен?
Комиссар почувствовал, что задел его, смягчился.
— Учитель, на войну посылают здоровых людей. Что ж ты хочешь, чтоб мы послали на врага больного учителя, вроде тебя? Пусть уж воюют эти молодые.
Мусеиб-муаллим вернулся в село. Вел свои уроки. Большинство писем, приходивших в деревню, давали прочитывать ему. Однажды прочел он письмо и от Рашида. И Мухаммед-киши уважал его. Когда он прослышал об истории с волком, у него мелькнула одна мысль. И сейчас он хотел произнести ее вслух, но не осмелился.
— Так значит, говоришь, накажешь его?
— Не наказывать?
— Накажи, накажи. Я за него заступаться не стану. Ему любой кары мало.
— Похоже, ты что-то придумал, Мусеиб-муаллим.
— Да нет, ничего особенного.
— Говори, не робей.
Когда Мусеиб-муаллим обращался к кому-нибудь, кто был старше него годами, он краснел как помидор.
— Я подумал, может быть, ты подаришь его школе.
— Будешь преподавать ему, уму-разуму учить?
— Нет, просто буду показывать на уроке зоологии.
— Волка они не видали?
— Видали. Но я им буду говорить, что волк — тот же фашист, никакой разницы нет.
Мухаммед-киши покачал головой.
— Не оскверняй зверей наших гор.
Мусеиб-муаллим был мягкий, добрый человек. Однажды дети разрушили в школе ласточкино гнездо, и он, обидевшись, два дня не приходил на занятия. Если при нем резали курицу, делали укол ребенку, он, отвернувшись, закрывал глаза и затыкал пальцами уши. Может быть, ему жалко волка, но почему тогда не жалко барана, не жаль трудов Мухаммеда-киши?
— Не смотри, что я учитель, волка я сам накажу.
Во дворе в это время стоял страшный галдеж. Все отталкивали друг друга, чтобы заглянуть в щели между досками двери. Мальчишка на крыше сообщал о каждом движении волка:
— Облизывает рот, язык какой здоровый. Спрятал язык. Ходит из угла в угол. Быстро ходит. Спина выгнута. Да у него хвоста-то нет. Есть, есть, к животу прижал.
Во двор вошел человек. Под мышкой он держал папку, из которой выглядывали бумаги, сколотые в обтрепанных, загнутых углах железной булавкой. В деревне его звали Десятка Гейдар. Поверх нагрудного кармана у него красовалось несколько значков. Один из них висел на цепочке. Изображенный на нем человек стрелял по круглым мишеням. Ячменное зерно насаживали на иглу, ставили в тридцати шагах, и Гейдар, едва прицелившись, сбивал его из своего дробовика. В первый же день войны он ушел на фронт, но вскоре вернулся. Рассказывал, что был там снайпером. Клал фашиста наповал каждой пулей. А одному генералу всадил ее в самый глаз. Но они вставляют глаза из стекла. Вскоре после возвращения Гейдара в село привезли кино. Показывали фашистов. У одного из них на глазах поблескивали круглые стекла, он смотрел через пенсне. Пронесся слух, что его так разукрасил Десятка Гейдар. Со стороны Десятка выглядел вполне здоровым. Но иногда у него случались припадки. Как-то на фронте он влез на сосну и стрелял оттуда. В этот момент в основание дерева угодил артиллерийский снаряд, и Гейдара откопали на следующий день. А сейчас он нашел себе занятие: собирал кожи, шкуры, разную утварь.
Когда Гейдар присел рядом с Мухаммедом-киши, тот уже придумал:
— Ты пришел кстати, Десятка.
— Значит, правду люди говорят?
— Все так и есть, как тебе сказали.
— Чего ж сидишь-то? Дай-ка шлепну его через дымоход, и дело с концом. Сдерем с него кожу, сдашь в нашу контору, и я выложу тебе пятьсот рублей на бочку.