— Ай киши, поезд отправляется, что ты здесь торчишь? — Агали снова потащил его за руку, и опять старик заартачился.
— Спешишь — садись, а меня не тереби!
— Тронется поезд — ведь не угонишься! Ну, что такое на тебя нашло? — взъелся Агали.
— Не суетись.
— Пошли… и лучше помалкивай, а то эти дыга[2] прицепятся…
Отец, пытаясь вырваться из «буксира», все же нехотя последовал за сыном.
— А причем дыга? Что мы им, на любимую мозоль наступили, что ли?
— Ладно, — Агали сжал ему руку. — Молчок.
И тут у него мелькнула мысль: лучше бы снять с головы отца привлекающую внимание каракулевую папаху. Но было уже поздно. Кодла, кучковавшаяся у вагона, уже поглядывала на них. Один из парней, кучерявый, коренастый, показал на отца Агали: «Ара ми сран йеш!» (Ара, смотри на этого.) Худощавый, русоволосый приятель отозвался: «Им арев, са турка!» (Клянусь душой, он турок.) Вся кодла зыркала на них. Самый рослый из них сказал: «Ара, сыранк Гендойи барегамнерна! Гендо, инчес спасум, хими ел битсаин окни, тох бартсрана!» (Ара, это родичи Гендо! Гендо, что стоишь, ну-ка подсоби старику, пусть поднимется.)
Хохотнули. Другой парень вставил на своем языке: «Глянь-ка на его папаху, угадай, сколько яиц в ней поместится». Снова хохот. Агали, чувствуя, что кодла не отвяжется, крикнул, показывая на зал ожидания: «Дгерк! Эндег джартумен мегу-мйусин!» (Ребята, там друг друга колошматят.)
— Где? Кто? Кого? — посыпались вопросы. Агали, затаскивая отца на подножку, торопил: «Шудара! Шудара!» (Скорей, скорей.) Повернулся к кодле: «Гарцумем, меронкы дасерин двецин гаяранцинерин» (По-моему, наши проучили вокзальных ребят.) Старик, обернувшись, хотел было вступить в разговор, но Агали запихнул его в вагон. Часть оравы ринулась к залу ожидания.
Поезд дернулся. Коридор вагона был пуст. Агали повернулся к отцу:
— Какого рожна тебе связываться с ними? Они только и ищут, к кому бы придраться, поулюлюкать, поизгаляться… Как клещ — пристанут, не оторвешь.
Тихонько постучался в дверь своего купе: «Это я, я…» Потом легонько подтолкнул отца, а сам притащил из тамбура корзины, задвинул дверь в купе, перевел дух. Скинул пиджак, шляпу, расслабил галстук, разместил багаж. Погладил дочурку по головке:
— Потерпи, лапушка! Оп-па — поехали, через пару минут отопрут…
Недавние молодчики, побежавшие на «драку», теперь рванулись за набиравшим скорость поездом. Агали задвинул шторку на окне. «Пошли, лапушка», — сказал дочурке. Девочка, глянув на маму, капризно замотала головой. Мать что-то шепнула ей на ушко, но малышка заупрямилась: «Не хочу!» Агали извлек из корзины свертки и разложил на складном столике. Достал ядреный помидор.
— Попробуй, отец, объеденье!
Старик обиженно и сердито вскинул глаза, замотал головой. Сын поднес ему помидорину, вызвав еще большую досаду отца. Он замахнулся тростью. Перехватил трость: «Оставь!» Старик не выпускал.
— Машаллах, у тебя слоновья силища!
Жена метнула укоризненный взгляд: «Ну что ты пристал к человеку?»
Картинно доставая из свертка лук, кинзу, кресс-салат, зелененькие огурчики, Агали пытался приохотить всех, раздразнить аппетит. Поднес отцу благоухающий пучок базилика. «Точь-в-точь как из маминого хозяйства». Хмурь сошла с лица. Наверное, подействовало упоминание о матери. Сын сразу уловил эту перемену в настроении отца. «Вот соль. Порядок. Мамина школа. А вот и сыр. Приставь к зелени — совершенно другой вид…» Протянул отцу ножку курицы. Тот отмахнулся. Но Агали знал, что старик уже смягчился и упрямится только по инерции. Присыпал куриную ножку белоснежной солью. В таких случаях отца надо было кормить улещивая, умасливая. Агали как бы хватился:
— Ах да, как же я запамятовал, ведь мать тебя потчевала грудинкой, а я… — Повернулся к жене. — Подай-ка лаваш, вон тот, поджаренный.
Старик нехотя взял хлеб. Агали ласково сказал дочурке:
— Ты, лапушка, пересядь к матери, пусть дедушка тут расположится.
Помог старику подняться, отставил трость. Когда отец поднес куриную ножку ко рту, сын заговорщицки подмигнул жене — мол, лед тронулся. Жена не могла сдержать улыбку. Отец снизошел и до зелени, и до огурчиков, позволив их даже посолить.
На очередной станции в вагон набилось много народу. Поднялся шум. Проводник пытался утихомирить кого-то. Кто-то заорал на него: «Ты что, не армянин? Старый человек должен без места остаться? Не найдешь — на твоей полке будет спать! Старика ты обязан уважить! Я-то могу и стоя ехать». Состав тронулся, набрал скорость. Агали выждал, пока отец уляжется на полке, завернул объедки в газету, выбросил в окно.
— Похолодало, — сказал он, закрывая окно.
— Долго еще до Гамарли? — спросил отец.
— А зачем тебе Гамарли? — отозвался Агали, надевая костюм. — Схожу за постельным бельем. Не оставляйте дверь открытой.
Вышел в коридор и увидел уставившихся на него недавних перронных удальцов, стоявших поодаль. Хотел пройти мимо, не глядя на них. Один из парней сказал:
— Турка эли (Он же турок).
Другой усомнился — мол, не похоже, что турок. Третий сказал:
— Давай поспорим! Он с «мешади» шел, тот самый и есть.
Агали, сделав вид, что не слышит, хотел пройти мимо. У дверей купе проводника стояли трое пассажиров. Он опасался, что отец, чего доброго, выйдет из купе. Время, пока он дождался своей очереди и получил белье, показалось вечностью. Старик все-таки вышел и стоял напротив купе, опершись на трость, с папахой набекрень. Уставился на парней, улыбаясь, о чем-то спросил у них. Один из них сказал:
— Са шеше, ара, хийа цицагум? (Ара, он чокнутый, что ли, чего лыбится?)
Старик говорил:
— Мер дген вордег гнац? (Куда наш парень ушел?)
— Зугарана гетсал, српелу (Пошел чистить туалет), — съехидничал удалец на кафанском диалекте.
Агали, возвращаясь с бельем, услышал «шутку», но не подал виду. Коротышка из компании сказал:
— Сейчас. — Проходя мимо старика, ногой поддел трость, на которую тот опирался. Трость упала. Качнувшись, старик припал руками к окну.
— Извини, — обернулся коротышка и, подняв трость, протянул старику, но когда тот хотел взять, повесил трость на поручень у окна.
Поравнявшись с кодлой, Агали как ни в чем не бывало сказал им по-армянски:
— Ребята, белье на исходе, спешите.
— Зачем стелить, когда негде спать, — отозвались из компании. Агали дошел до отца, снял трость с поручня и тихо, но приказным твердым тоном сказал: «Войди в купе». Отец уперся, потянулся за тростью. Агали, не меняя тона, процедил:
— Ай киши, войди, ляжем спать, нам надо рано вставать.
Старик ухватился за ручку двери, и его не удалось водворить в купе. Агали с порога кинул белье на нижнюю полку и велел жене: «Стели».
Компания отпускала шпильки, ерничала, ржала. У Агали гудело в ушах. Заслонив собой отца, он незаметно для компании разомкнул судорожно стиснувшие ручку пальцы, ухватил старика за плечо: «Обязательно ты должен выкинуть какой-нибудь фокус…»
Все внимание старика было приковано к компании.
— Что? — рассеянно отозвался он.
Агали пытался подавить злость.
— Не видишь, что за фрукты, им было бы над кем поиздеваться… Старика не проняло. Рванулся, пытаясь высвободиться из рук сына.
— Ара, глянь-ка, чего хочет молла? — донесся голос.
Агали насилу затолкал старика в купе. Но старик высунул голову из-за дверей и спросил по-армянски:
— Ара, где мы сейчас едем? Скоро ли Гамарли?
— Нет. Зангилан! — отозвались из компании. — Сейчас я вам такой театр устрою, до конца жизни запомните. Старика высажу с поезда…
При последних словах Агали прохватила холодная оторопь. Втащил отца в купе, запер дверь. Старик пронзил его сердитым взглядом. Агали опустился на полку и горько усмехнулся:
— Думаешь, они отстанут? Вот увидишь… — Перевел взгляд на жену.
— Не понимаю… на что ему сдалось это Гамарли?
— Дай-то судьба… доведется ли еще проезжать эти края… — печально проговорил старик.
Раздался стук в дверь.
— Кого вам надо? — спросил Агали по-армянски. Стук повторился громче.
— Ара, открой, не съедят же вас! Открывай!
Агали встал, обернулся к жене:
— Ложитесь, накройтесь одеялом с головой.
Жена стала укладывать малышку.
— Ай киши, сядь же, чего маячишь? — попенял отцу Агали и открыл дверь.
— Что ты окрысился на старика, дундук! — сказал рослый детина из компании. — Чего давишь на него? Он с нами потолковать хочет…
— Им дгеса (Это мой сын), — пояснил старик с улыбкой.
— Да, братец, это мой отец, не чужой…
— Какой же он тебе отец? Разве и ты турок? Я-то думал — англичанин. Костюм, галстук… И с каких это пор турки шляпу стали носить?
Агали пытался разрядить напряженность шуткой:
— А как ты догадался, что я англичанин? — И ввернул слова, услышанные от американского туриста. — Плииз… Кам ин ауа… Риспект ту гест из грейт!.. (Пожалуйста, входите… Гостю честь и место…) — Его тирада еще больше распалила детину.
— Не обезьянничай! — Из-за спины детины показалось еще несколько голов. Детина оглянулся на дружков. — Посмотри на выпендреж этого турка… точно только что из Лондона прибыл.
В купе всунулась длинношеяя физиономия.
— Ардо, я его маму… — конец ругательства физиономия договорила в коридоре. — Глянь-ка, сколько свободных мест!
— Купе занято, — миролюбиво улыбнулся Агали. — Везем больного ребенка.
— Дожили, — сказал коротышка. — В поезде «Ереван — Кафан» турки в купе едут, а мы в общем вагоне, вповалку…
— А их-то всего ничего — трое! — раздался еще голос.
— Сукин сын! — рявкнул детина. — Может, вы и собаке, и кошке своей билеты купили?
Агали, потянув отца за рукав, усадил на краешек полки, где улеглись жена с дочуркой.
Четверо из кодлы вломились в купе и расселись на незанятой нижней полке, а двое остались стоять у дверей. Парень, сидевший с края, достал гребешок и стал расчесывать волосы.