30 июня 2012 г.
Мовлуд Сулейманлы (род.1943)ШАЙТАН© Перевод Т. Калягина
Шайтан обернулся мучной пылью и вылетел из мельницы через трубу. И только он вылетел, небо сразу нахмурилось, подул ветер, закачались травы. По небу заходили облака, поля и пастбища потемнели. Взвился смерч — один конец на земле, другой выше гор, — вихрясь, промчался он по ущелью и ворвался в деревню. Куры раскудахтались, попрятались кто куда.
Глухая это была деревня. Был в деревне свой Кази[7], был Молла[8]. Только было у них наоборот: Молла судил, а Кази делал, что положено Молле. Богом забытая была деревня. Никто сюда никогда не приезжал, никто отсюда не уезжал.
Смерч, что промчался по деревне, был на самом деле не смерч, а Шайтан, тот, что, обернувшись мучной пылью, вылетел из мельницы через трубу.
Промчавшись по деревне, Шайтан рванулся в ущелье. А там кони паслись — испугались Шайтана, понеслись… Шайтан раз — и вскочил на гнедого. Тот ветром летит, умчаться хочет. А как от Шайтана умчишься?
Гнедой знает, неподалеку его хозяин пашет, Бекир. Так с Шайтаном на спине и прискакал на пашню. Бекир увидел коня, бросил соху — и к нему. Ржет гнедой, да так жалобно. Не понял Бекир, что конь говорит: «Шайтан! Шайтан на воле гуляет!» Думает, так что-нибудь, успокаивает гнедого, по морде гладит.
— Что с тобой? — спрашивает. — Или сбесился?
А тот ржет, на дыбы взвивается. Сбежались со всех сторон пахари, собрались вокруг коня. То ли потому, что Шайтан гулял на воле, то ли еще почему, но только понравилось им, что гнедой беснуется. Позабавиться захотели. Один приставил руки ко лбу, как рога, и прямо на гнедого. И сразу — ветер по полю, взвился смерчем и пропал. Конь на дыбы вскидывается: «Шайтан на воле! Шайтан!»
И тут начались чудеса. Солнце взошло, стоит на небе, а мир осветить не может. Тучи по небу ходят, мельтешат перед самым солнцем. А пахари — будто их кто щекочет, стоят да смеются. И аксакалы среди них были. Тоже смеются, бородами трясут.
Бекир как хлестнет коня плеткой:
— У-у, дурной, собакам тебя скормить!.. Ветра пугаться начал!
Кричит, а у самого Шайтан в глазах. Конь видит у Бекира в глазах Шайтана, чуть не сдох от страха. А Бекир бросил плетку:
— Тьфу, Шайтан проклятый!..
И сразу меж ними смерч взвился, подхватил с земли сор, щепки и, кружась, вихрясь, прямо на мельницу. Опамятовался конь — Шайтан-то спрыгнул с него, — опустился на все четыре копыта, переступил с ноги на ногу. Встряхнулся. Положил голову Бекиру на плечо, проржал тихонько: «Меня Шайтан оседлал!»
А пахари вроде вдруг очухались, глядят друг на дружку:
— И чего это, — говорят, — мы так развеселились?.. Похоже, не к добру…
А Шайтан долетел до мельницы, шнырк в трубу, вылез, сел перед желобом с мукой, сидит. Мельник тоже сидит, доходы свои считает, головой мается — жернова больно сильно стучат.
Шайтан недолго думая смешался с мучной пылью и к Мельнику в самое нутро, в сердце. Тот как давай ругаться, а кого ругает, и сам не знает. Встал, глядит по сторонам, чувалы, торбы с зерном стоят, — люди привезли, отчерпнул от каждого по ковшу, в свой мешок ссыпал. А покоя все равно нет. Потом вспомнил: это же Фатьмы мука, должна она скоро за мукой прийти. И только Мельник про Фатьму вспомнил, словно вихрь взвился у него внутри. Выглянул в дверь: и впрямь, легка на помине, идет, ишака погоняет… Оставил он дверь отворенной, сам сел возле желоба, сидит, а Шайтан у него из глаз высовывается, на дорогу поглядывает.
Фатьма ишака во дворе оставила, вошла, поздороваться хочет, да видит вдруг, у Мельника в глазах Шайтан, попятилась. А Шайтан у Мельника из глаз выглядывает:
— Иди, Фатьма! Подойди поближе! — Встал Мельник, руку к ней протянул: — С самого утра сижу, тебя поджидаю!
А рука у Мельника теплая, горячая — с тем теплом Шайтан в Фатьму пролез. То ли от пыли мельничной, то ли от жара шайтанского, только перехватило у бабы дух. Дышит тяжко, а сама глядит, мужик-то какой: плечи широкие, грудь колесом, глаза горят… А Мельник видит, она с лица переменилась, ближе подходит.
А Фатьму уж и ноги не держат. Белый свет будто занавеской алой задернут, все вокруг красным-красно. И потащил ее Мельник в утолок за чувалы, за красные.
Как потянуло горелым — жернова-то вхолостую крутятся, — Мельник вскочил, досыпал зерна. Перестало гарью вонять. А тут и Фатьма из-за чувалов вышла. Нигде ничего красного, одна пыль кругом. Подошла к желобу, стоит, голову повесила. Совестно ей перед мужем, перед детьми совестно, а пуще всего перед Бекиром. Потому что, было время, клялась она: «Пускай мир перевернется, все равно за Бекира выйду!»
Насыпал ей Мельник муки в хурджуны, своей добавил:
— Довольна? — спрашивает.
И пошла Фатьма в деревню, погоняет ишака, а сама думает: щеки-то у меня огнем горят. Увидит старуха Фаты, скажет, Фатьма бесовским огнем горит, не иначе с Мельником спуталась.
Ишак шагает по тропке, то с одного бока травки щипнет, то с другого прихватит. Он по-своему, по-ишачиному так понимает, что трава, какая стоит, вкусней съеденной, а потому идет ходко, торопится, поскакал даже. Догнала его Фатьма, впереди пошла, так и идут в деревню. Тут Фатьме опять Бекир на ум пришел, но долго она его в уме не держала, потому как бы не было между ними ничего такого — жаркого. А Мельника вспомнила, сердце огнем полыхнуло, и не заметила, что стоит как вкопанная. Догнал ее ишак, толкает в спину, иди, чего стоишь!..
Обернулась Фатьма, и видно ей с горки: сидит Мельник на камне перед крыльцом, в руках у него кальян дымит…
Справляли Бекирову свадьбу. По двое, по трое сходились люди в тойхану. Музыканты на месте, только еще играть не играют. Тут Шайтан в деревню и явился! И сразу все наперекосяк. Ветер поднялся — человека унесет. Пыль — глаза не откроешь. Ну а раз так, гости злословить стали — неспроста же такое дело. Они злословят, а музыканты уши навострили, слушают. Парни кучкой держатся, поближе друг к дружке, потому что, кто отошел, про того сразу сплетни. Стоят, друг на дружку поглядывают…
А Шайтану в пыли раздолье, он с той пылью в людей пролез, у каждого в самой середке засел. Что прикажет, то люди и делают. Девки парней высматривают, парни драку затеяли.
Бабы вокруг бабки Фаты сгрудились, стоят шепчутся. А та бабка не просто бабка была. Такая Шайтану шапку сошьет, сверху дырку пробьет, а тот и заметить не заметит.
— Что про Акчу думаешь, бабушка?
— А то думаю: из молодых, да ранняя! Обман тут, они уж давно свадьбу справили!..
Тойхана построена была на краю деревни, большое помещение — хоть скачки устраивай. На балках, перегородках паутины полно, только высоко она — никто не видит. Шайтан, как пролез через трубу, так и повис на паутине. Откроют двери, пахнет ветром — качается. А в тойхане все жарче, люди потеть стали, двери распахивают. У девок щеки полыхают — хоть прикуривай.
Мельник пришел, встал в уголке рядом с Фатьмой. А Шайтан из глаз у него выглядывает, на Фатьму посматривает.
И вдруг глаз у Мельника как прищурится, это Шайтан Фатьме подмигнул. Та сразу загорелась, обмякла вся, никак дух не переведет. Фаты видит, у бабы щеки горят, да и Мельников прищур углядела. Наклонилась направо: шип, шип, шип… Наклонилась налево: шип, шип, шип…
— Шайтан Фатьму с пути сбивает.
А муж Фатьмы в сторонке стоял, смотрел, как парни дерутся. Смотрел, смотрел да как захохочет:
— Это, — говорит, — Шайтан их крутит!..
А драка все сильнее, брат на брата, род на род идет, как враги давние. За кинжалы хвататься начали. Шайтан чует, кровью пахнет, качается на паутине, копыта от радости потирает: «Вам не подраться, нам не подивиться!..»
Вошел Бекир в тойхану, видит, родня его один на другого идет, как закричит:
— Кто на моей свадьбе свару затеет, убью как собаку!
И будто водой холодной плеснул, сразу поостыли. Да, если и был в деревне человек такой, чтоб Шайтан его опасался, так то Бекир. Уж чего только Шайтан ни выделывал, каких фокусов ни выкидывал — не может к нему в душу забраться.
Обошел Бекир вокруг тойханы, подходит к музыкантам.
— А ну, — говорит, — играйте, да погромче! Повеселимся назло Шайтану! Свадьба да похороны раз в жизни бывают!
Поднял он большие свои руки и по кругу пошел. И парни, что в драку лезли, тоже в круг вышли, пляшут. Зурна ревет, с домов крышу рвет! И сразу народ: и молодые, и старые, и парни, и девки — все душой очистились. Даже бабка Фаты, уж на что вредна — есть-пить забудет, а злословить будет, — и та злиться забыла.
Пригорюнился Шайтан, сидя у людей в нутре, начал думать-мозговать, как теперь быть. Мельника сколько ни подбивал, ни окручивал, ничего не вышло — веселится Мельник. Начал Шайтан Фатьму обхаживать, да никак к ней в душу не проберется, она от Бекира глаз не отрывает. Увидела Мельника рядом, чуть не плюнула.
А Бекир кричит тем, кто ближе к дверям:
— Отворите, пускай проветрится!
Тут Шайтан — «оп!» — и выскочил из людей. В трубе засел. Глянул вниз, хотел снова в людей пролезть, а зурна ревет, по Шайтану бьет!.. Куда деваться, к кому приткнуться? Люди все на свадьбе гуляют, не к кому даже в сны встревать. Делать нечего, пошел, забрался в развалины, семя крапивное вылущивает да жрет! Вдруг видит, Домрул-удалец, раз — и юркнул в него! Но чует: кроме как на воровство, ни на что ему Домрула не подбить, сил не хватит. Давай нашептывать: «Бекирову корову со двора сведи! Сведи у него корову!» Крадется Домрул-удалец к Бекирову дому, а зурна как рванет!.. Остановился парень. «Ну чего? Чего ты?.. Иди за коровой!» Обернулся Домрул, слушает — откуда музыка. «Иди за Бекировой коровой!» А тут как раз «Узун дере» завели, в Домруле все косточки ходуном ходят, Шайтана мнут, он ведь в Домруле сидит, в нутре. Слушает Домрул зурну, и душа в нем светлеет.