Он никогда не видел отца таким бессильным, беззащитным перед кем-то.
После того как бородатый парень достал из наплечной сумки две пары обуви и положил их посередине, он потребовал ботинки, и средний брат, после поданного ему отцом знака, принес ботинки.
Отец смотрел то вниз, то на потолок, как будто бы искал слова, которые должен написать то на полу, то на потолке. Он видел не только трясущиеся пальцы, держащие ручку, но и его дрожащее тело. Это очень взволновало его, и он сказал:
— Может быть, я напишу вместо отца?
Но участковый не разрешил:
— Он сам должен писать!..
Начальник совета, в поддержку участкового, с заботой сказал:
— Больше не покупайте старые вещи на базаре — вы видите, что из этого выходит.
Он не знал, слышит ли отец, это наставление или нет, так как тот глубоко задумался, и кто знает, о чем.
Первый раз в жизни ему стало жаль отца. А в сердце у него был праздник. В любом случае завтра в школу он наденет одни из этих ботинок. И больше не будет сидеть в классе на перемене. Будет выходить в коридор, чтобы и Джейран видела его.
Несколько месяцев назад отец на Агджабединском базаре купил еще одну вещь домашнего обихода: двухэтажную солдатскую койку. Он спал на верхней, а средний брат — на нижней части койки. Посреди ночи средний брат, ткнув ногой в бок, разбудил его и, наклонившись к его уху, шепотом спросил:
— Если отца посадят, кто будет содержать нас?
Позже средний брат шепнул еще одну фразу ему в ухо:
— По-моему, отец прав: все это ловушка, они думают, у него много денег, хотят припугнуть, чтобы отнять их у него!..
Средний брат не вмешивался в разговор, начавшийся между отцом и матерью после ухода гостей, но, кажется, кое-что… Понял…
Натиг Расул-заде (род. 1949)ДОРОГА В АД(триптих)
Его тень, длинная и сутулая, беспокойно суетилась на солнечном тротуаре. Был он небритый и тощий, в коротком пиджаке, а лицом — постным и безразличным ко всему — напоминал игрока-неудачника, уставшего от своих бесчисленных проигрышей. Он некоторое время уже стоял так, переминаясь с ноги на ногу, и ему казалось, что долго, очень долго. Ему было неловко стоять тут, на углу людной улицы: будто он впервые вышел на сцену и сотни пар глаз смотрят на него в ожидании чего-то… Наконец к нему подошел парень лет тридцати, тоже небритый, с перевязанной грязной тряпицей левой рукой. Мужчина перестал чувствовать себя одиноким, хотя внешне ничем этого не показал. Ему было по-прежнему неуютно.
Парень сказал:
— Они не хотели пускать меня. Еле выбрался. Говорил он как-то нерешительно, словно сомневаясь, правильно ли выйдет то, что он скажет. Длинный мужчина спросил:
— Ты принес?
— Принес, — ответил парень, ухмыляясь, и запустил руку в карман.
— Не надо здесь, — остановил его жестом мужчина и неопределенно кивнул на прохожих. — Люди…
— А-а… — сказал парень.
— Приходит, — вдруг сказал мужчина, дернув головой… — Чувствую, приходит… Черт!
— Что приходит? — спросил парень.
— Ломка, — процедил сквозь зубы мужчина. — Мне надо уколоться. Мне надо уколоться! А ты что принес?! Какую-то дрянь, которая годится только для малолеток… Идиот!
— Откуда же я могу достать, чем уколоться, — сказал, оправдываясь, парень. — Что смог, то и достал. Товар, между прочим, первый сорт. Посмотри…
— Заткнись, — сказал мужчина. — Мне надо уколоться…
К ним подошел какой-то оборванец без возраста. Лицо его было в оспинках. Он показал рукой куда-то в сторону, сделал неопределенный жест и улыбнулся бессмысленной улыбкой.
— Чего тебе? — хмуро спросил парень оборванца.
Тот улыбнулся еще шире.
— Оставь его, — сказал мужчина. — Это глухонемой. Он часто тут бывает…
Глухонемой еще раз повторил свои расплывчатые жесты. Мужчина смотрел на него равнодушно, даже не пытаясь понять.
— Мы не понимаем, — сказал глухонемому парень и покачал головой, потом повторил еще раз по слогам, — не по-ни-ма-ем!
Глухонемой улыбался.
— Ну, пошли, — бросил мужчина.
Они медленно побрели вдоль солнечного тротуара, странные, будто пришельцы с другой планеты, среди быстро снующих по улице, озабоченных своими делами, подавленных своими проблемами людей. За жалкой, прилипшей к его тонким губам ухмылкой мужчина старался спрятать недовольство собой. «Завтра, завтра, завтра», — стучало у него в голове, где сейчас не было ни одной мысли…
— Эй, смотри, — сказал парень, обернувшись. — Он за нами идет.
Мужчина нехотя повернулся и стал. Глухонемой приближался к ним с радостной беспричинно-идиотской улыбкой. Когда он подошел вплотную, все так же продолжая улыбаться, мужчина молча, крепко взял его за плечо, встряхнул и оттолкнул от себя. Глухонемой стал в растерянности посреди улицы. Улыбка медленно сползала с его обиженного, как у ребенка, лица. Он усиленно заморгал заслезившимися глазами. А мужчина с парнем повернулись и все так же медленно пошли дальше.
— Опять идет, — сообщил парень, обернувшись через некоторое время.
Мужчина ничего не ответил, даже не обернулся, чтобы посмотреть. Глухонемой пробирался за ними сквозь уличную толпу — островок тишины в море городской суеты.
Мужчина и парень пересекли широкий проспект и вышли на приморский бульвар. Далеко простиралось море, ослепительно синее под ярким полуденным солнцем. Мужчина остановился у каменного парапета и рассеянным, отсутствующим взглядом окинул море. Тем не менее безбрежность водной стихии породила в нем ощущение собственной ничтожности. Парень стоял позади него, наблюдая за прогулочными катерами, скользящими по гладкой поверхности воды, за фигурками людей в этих катерах — разноцветными пестрыми пятнышками.
— Может, в чайхане посидим — нерешительно предложил он.
Мужчина не ответил. Парень беспомощно оглянулся и сказал:
— И этого психа нету. Не видно… Отстал, говорю, глухонемой!
Повысил он голос, заметив, что мужчина его не слушает.
Мужчина, весь ушедший в себя, будто прислушивающийся в самом себе к чему-то грозному, нарастающему, как шквал, вздрогнул от голоса парня и невольно обернулся. В глазах его дрожали слезы, готовые излиться наружу. Парень заметил это, но быстро отвел взгляд чтобы мужчина не подумал, что он увидел.
— Я знаю, что ты хочешь спросить про него, — произнес парень после долгого молчания.
Мужчина не ответил, но парень заметил сзади, как дернулась у него щека.
— Он умер сегодня утром, на рассвете.
— На рассвете? — спросил мужчина. Он старался, чтобы голос его не очень дрожал, но старался самую малость. И это плохо ему удавалось. Он был слабым, этот мужчина, и не умел стойко переносить горе. Он был слабым мужчиной, но у него и мысли не было о том, что горе нужно переносить стойко. Горе нужно переносить так, как переносится, думал мужчина, и когда он заговорил, голос его дрожал по-прежнему, и ему ничуть не было стыдно.
— Почему? — спросил он. — Почему именно на рассвете?
— Наркоманы обычно умирают на рассвете, к утру, — стал мудрено, с ученым видом пояснять парень то, чего сам толком не знал. — Мне знакомый врач говорил. К утру кровеносные сосуды резко сужаются, и если не принять дозу, сердце может не выдержать, он задыхается, потом разрыв сердца происходит, короче, — парень поморщился, будто хотел вспомнить что-то, но не вспомнил, махнул рукой и сказал:
— Да, вроде бы так он объяснялся.
Немного помолчав, с коротким смешком добавил:
— Мы тоже на рассвете… подохнем.
— Что? — не расслышал мужчина.
— Тоже говорю, там будем, — парень, ухмыляясь, указал в небо.
— Вряд ли нас туда пустят, — сказал мужчина, — если только там что-то есть…
ЗАВТРА, ЗАВТРА, ЗАВТРА…
— Страшно, наверно, на рассвете умирать, — тихо произнес мужчина, глядя на гладкую поверхность воды. — Все просыпаются, вся природа… А ты засыпаешь… Навсегда… Какое страшное слово — навсегда… Навсегда, — повторил он.
— Почему именно на рассвете?.. Вообще страшно умирать, — сказал парень, пожав плечами.
— Ну, тебе вряд ли грозит такая смерть… — усмехнулся мужчина.
— Ты говоришь так, будто завидуешь мне.
— Может, и завидую, — спокойно, задумчиво отозвался мужчина, некоторое время они молча смотрели на море.
— Жена даже не пришла, хотя знала, — немного погодя сказал парень.
— Она же давно уже ушла от него, — сказал мужчина и, немного помолчав, прибавил: — Какие у таких, как мы, могут быть жены, какие могут быть семьи…
— Они все злы на тебя, — прервал его парень. — Говорят, ты его сделал таким… Все его родные говорят… Что ты его сделал наркоманом… И вот…
Мужчина покачал головой.
— Это не совсем так. Я не дьявол, не злой гений, чтобы решать: делать из человека наркомана или не делать… Просто мы с ним оба были неудачниками, жизнь так сложилась, да и мало ли что можно сказать в свое оправдание… Но стоит ли сейчас что-то вообще говорить? Он был моим близким другом… Я потерял близкого человека, — сказал мужчина и тут же почувствовал, что не надо было говорить это, ему вдруг стало невыносимо тяжело произносить слова, он вдруг остро почувствовал ненужность, глупость, бесполезность всех слов упорядоченного хаоса звуков (смотря что понимать под словом «порядок»). Тонкой струйкой вливалась в него радость молчания, зыбкая, как летнее марево. Он чувствовал, как проваливается в пропасть тишины собственного молчания. Совершенно бессознательно он шел под солнцем вдоль каменного парапета, по до предела натянутой, готовой лопнуть веревке своего молчания. Потом он остановился в нескольких шагах от дворника, и тот подмел веником его длинную, как голодная военная зима, сутулую тень. Парень шел за ним и слышал, как мужчина что-то невнятно бормочет, будто разговаривает негромко с самим собой. Он подошел поближе и прислушался.
— Звуки утра, — бормотал мужчина, — звуки утра…
— Да, да, — сказал парень, с беспокойством поглядывая на мужчину.