пришлось нанести их перед тем, как устроить учебный бой, — объяснил Джем. — Они изображают пятна крови".
Иногда вечером можно было видеть вереницу диких гусей на фоне низко висящей красной луны, и Джем, глядя на них, испытывал непостижимое, страстное желание улететь вместе с ними далеко-далеко, к неизвестным берегам, привезти оттуда обезьян, леопардов, попугаев и все такое и исследовать южные моря.
В звучании некоторых фраз, таких, как «южные моря», Джем всегда находил неотразимое очарование. «Тайны морей» — вот другая такая фраза. Попасть в смертельные кольца питона или схватиться в поединке с раненым носорогом он считал самым обыкновенным делом. А слово «дракон» вызывало у него трепет восторга. Его любимой картинкой, прикнопленной к стене в ногах его кровати, было изображение рыцаря в доспехах на красивой холеной белой лошади, вставшей на дыбы, в то время как всадник поражает копьем дракона, чей великолепный хвост струится петлями и извивами, раздваиваясь на конце. Леди в розовом платье стояла на коленях, спокойная и сдержанная, на заднем плане, молитвенно сложив руки. Не было ни малейших сомнений, что эта леди очень похожа на девятилетнюю Мейбл Риз, за расположение которой уже скрещивались шпаги в школе Глена. Даже Сюзан заметила сходство и поддразнила отчаянно покрасневшего Джема. Но дракон вызывал некоторое разочарование — он выглядел таким маленьким и ничтожным под огромной лошадью. Казалось, что не требуется особого мужества, чтобы проткнуть его копьем. Драконы, от которых Джем спасал Мейбл в тайных мечтах, были гораздо «драконистее». Он действительно спас ее в прошлый понедельник — от старого гусака Сары Палмер. И кажется, она обратила внимание на то, с каким величественным видом он схватил шипящее существо за змееподобную шею и швырнул за изгородь. Но гусак — это, конечно, далеко не так романтично, как дракон.
Это был октябрь ветров, маленьких, что мурлыкали в долине, и больших, что хлестали и раскачивали верхушки кленов, ветров, что с завыванием проносились вдоль песчаного берега, но припадали к земле, когда достигали скал. Ночи, с их сонной и красной полной луной, были такими прохладными, что мысль о теплой постели казалась очень приятной; листики брусники стали алыми, засохшие папоротники — красно-коричневыми, а за конюшней пламенел сумах; зеленые пастбища лежали тут и там как заплаты на сухих, сжатых полях Верхнего Глена, а в углу лужайки, где росли ели, зацвели золотые и желтовато-коричневые хризантемы. Повсюду весело верещали белки, и сверчки-скрипачи аккомпанировали танцам фей на тысяче холмов. И надо было собирать яблоки и дергать морковку. Иногда мальчики ходили с капитаном Мэлачи ловить моллюсков, когда это позволял таинственный прилив — прилив, приходивший приласкать сушу и затем снова ускользавший в свое родное глубокое море. По всему Глену стлался дым костров, на которых жгли листья, а в амбаре лежала гора больших желтых тыкв, и Сюзан пекла первые клюквенные пироги.
Инглсайд звенел смехом от рассвета до заката. Даже когда старшие дети уходили в школу, Ширли и Рилла могли поддержать традицию — они уже подросли и тоже любили похохотать. Даже Гилберт в эту осень смеялся чаще, чем обычно. «Хорошо иметь папу, который смеется», — думал Джем. Доктор Бронсон из Моубрей-Нэрроуза никогда не смеялся. Говорили, что он создал свою практику исключительно благодаря глубокомысленному выражению своей совиной физиономии, но папина практика считалась еще лучше, и лишь те больные, что были совсем уж плохи, не могли посмеяться над его шутками.
Каждый теплый день Аня работала в саду, упиваясь словно вином солнечным светом поздней осени, падающим на красные клены, и наслаждаясь утонченной печалью мимолетной красоты. В один золотисто-серый туманный день она и Джем посадили все тюльпанные луковицы, которым предстояло в июне воскресить розовый, алый, пурпурный и золотой цвета.
— Приятно готовиться к весне, когда знаешь, что еще предстоит мужественно встретить зиму, правда, Джем?
— И делать сад красивым тоже очень приятно, — сказал Джем. — Сюзан говорит, это Бог делает все красивым. Но ведь мы можем немного помочь ему, да, мама?
— Всегда… всегда, Джем. Он дает нам эту привилегию.
И все же нет в этом мире совершенства. Обитатели Инглсайда очень беспокоились из-за Петушка Робина. Все говорили, что, когда другие малиновки полетят на юг, он тоже захочет улететь.
— Держите его взаперти, пока не улетят все остальные и не выпадет снег, — посоветовал капитан Мэлачи. — Тогда он почти совсем забудет об отлете и успокоится до весны.
Так что Петушок Робин жил как заключенный. Он стал очень беспокойным — летал бесцельно по дому или сидел на подоконнике, печально глядя во двор на своих сородичей, готовящихся откликнуться на неведомый, таинственный зов. У него пропал аппетит, так что он не соблазнялся даже червяками и самыми вкусными орешками. Дети говорили ему обо всех опасностях и трудностях, с какими он может столкнуться, — холод, голод, одиночество, бури, черные ночи, кошки… Но Робин ощущал или слышал могучий зов и всем своим существом стремился ответить на него.
Сюзан уступила последней. Несколько дней она была мрачна, но наконец сказала:
— Отпустите его… Держать его значит нарушать законы природы.
Они отпустили его в последний день октября, после того как он месяц просидел под замком. Каждый из детей со слезами поцеловал его на прощание, и он радостно улетел, вернувшись на следующее утро на подоконник Сюзан за крошками, а затем расправил крылья для долгого перелета.
— Быть может, он вернется к нам весной, дорогая, — сказала Аня плачущей Рилле. Но Рилла была безутешна.
— Это шлишком не шкоро, — всхлипнула она.
Аня улыбнулась и вздохнула. Для нее времена года, что казались такими долгими крошке Рилле, начинали проходить слишком быстро. Еще одно лето жизни кончилось, догорев вечным золотом тополевых факелов. Скоро — слишком скоро — инглсайдские дети уже не будут детьми. Но пока они все еще были ее, чтобы радостно встречать их, когда они приходят домой по вечерам, ее, чтобы заполнять каждый день жизни чудесами и восторгами, ее, чтобы любить их, ободрять и бранить… немножко, так как иногда они были очень озорными, хотя едва ли заслуживали быть названными «шайкой инглсайдских дьяволят». Так назвала их миссис Дэвис, узнав, что Берти Шекспир Дрю был слегка обожжен, когда изображал в Долине Радуг индейца, сожженного на костре. На то, чтобы развязать его, Джему и Уолтеру потребовалось немного больше времени, чем они рассчитывали. Они тоже немного обожглись, но их никто не жалел.
Пришел ноябрь — унылый месяц в том году, месяц восточного ветра и тумана. В некоторые дни не было ничего, кроме холодной сырой мглы, надвигающейся со всех сторон или ползущей над серым морем за песчаной косой. Дрожащие тополя роняли последние листья. Сад был мертв, и все его краски и индивидуальность ушли из него, и только на грядках спаржи все еще оставались прелестные золотые заросли. Уолтеру пришлось покинуть насест на яблоне и учить уроки в доме. И дождь шел, шел и шел.
— Хоть когда-нибудь этот мир будет сухим? — в отчаянии стонала Ди.
А потом была неделя волшебного солнечного света золотой осени, и в холодные вечера мама подносила спичку к лежащей в камине растопке, а Сюзан пекла картошку к ужину.
Центром дома в те вечера становился большой камин, а самой приятной минутой — та, когда они собирались вокруг него после ужина. Аня шила и обдумывала зимний детский гардероб: «У Нэн должно быть красное платье, раз ей так хочется», а иногда вспоминала Анну, что каждый год шила «верхнюю одежду малую» для сыночка Самуила[14]. Матери были одинаковы на протяжении веков — великий союз сестер, посвятивших себя любви и служению, — и вспоминаемые, и забытые.
Сюзан проверяла, как дети приготовили урок по орфографии, а затем они развлекались кто как хотел. Уолтер, живший в мире воображения и красивых фантазий, с увлечением писал в эти дни письма от бурундучка, живущего в Долине Радуг, бурундучку, живущему за конюшней. Сюзан слушала с саркастическим видом, когда он читал ей вслух, но втайне от него делала копии этих писем и посылала их Ребекке Дью.
"Я нахожу, что написано неплохо, мисс Дью, дорогая, хотя вы, возможно, сочтете их слишком банальными для вдумчивого чтения. В таком случае, я знаю, вы простите ослепленную любовьюстарую женщину за то, что докучает вам ими. В школе его считают очень способным, и, по меньшей мере, эти сочинения не поэзия. Я могу также добавить, что маленький Джем получил девяносто девять баллов на экзамене по арифметике на прошлой неделе, и никто не может понять, почему оценка была снижена на балл. Возможно, мне не следует говорить этого, мисс Дью, дорогая, но я убеждена, что этот ребенок рожден, чтобы стать великим. Мы, вероятно, не доживем до того, чтобы увидеть это, но он, возможно, станет премьер-министром Канады".
Заморыш грелся у огня, а котенок Нэн, похожий на элегантную маленькую леди в черном бархате с серебряной отделкой, карабкался на колени ко всем с одинаковой готовностью. «Два кота, а в кладовой мышиные следы», — неодобрительно замечала вскользь Сюзан. Дети вместе обсуждали свои маленькие приключения, а сквозь холодный осенний сумрак доносились завывания далекого океана.
Иногда в Инглсайд заглядывала мисс Корнелия — посидеть, пока ее супруг обсуждает вопросы политики в магазине Картера Флэгга. Тогда маленькие человечки, которые так любят слушать разговоры больших, навостряли ушки, так как мисс Корнелия знала все последние слухи и можно было услышать самое интересное о разных людях. Будет так забавно сидеть в церкви в следующее воскресенье и смотреть на этих людей, смакуя все, что знаешь о них, таких чопорных на вид!
— Ax, до чего тут у вас уютно, Аня, душенька. Сегодня такой холодный вечер и снег пошел. Доктора нет дома?
— Да. Мне очень не хотелось, чтобы он выходил из дома в такую погоду, но позвонили из Харбор-Хеда и сказали, что миссис Шоу настаивает, чтобы он пришел, — объяснила Аня, а Сюзан тем временем быстро украдкой убрала с каминного коврика огромную рыбью кость, принесенную Заморышем, молясь, чтобы мисс Корнелия ничего не заметила.