— Не пойдем, — огрызнулся я, — ты тут мне зубы не заговаривай! Наговорил мерзостей, вытащил из теплой московской квартиры в какую-то глухомань, по телефону нагрубил, а теперь в гостеприимство играешь? Надавать бы тебе тумаков за такое поведение, неблагодарный старик!
— Но-но, молокосос, не зарывайся! — Пророк по-стариковски погрозил мне кулаком: — Что это ты себе позволяешь? Тумаков ты уже нараздавал — вся страна видела. Милосердия в тебе ни на грош! Да и сила твоя не чета моей, я-то слуга Господа, а вот ты сам понимаешь, кому достался. Смотри, как бы самому по рогам не надавали!
Если поначалу Еноху удалось меня расслабить настолько, что я уже и не жаждал выяснять с ним отношения, то теперь волна холодного гнева стала снова заполнять меня.
Кстати, не могу не отметить, что начинаю получать удовольствие от прихода этого чувства. Когда я был помоложе и не находился на службе у Даниила, гнев у меня был другой — парообразный. Его зарождение и развитие идеально описывались процессами, происходящими с кипятящейся в чайнике водой. Пар — субстанция легковесная, и гнев мой тогда был похожей консистенции — постоянно уходил в гудок.
Со стороны все это выглядело даже забавно. Толстый дядька (а тогда я был настоящий шарик на жирных ножищах) закипал в момент: рожа краснела, вены на шее взбычивались — прелесть, что за картина! Я походил на самовар! Довольно быстро наступала кульминация — я раскрывал пасть и весь гнев уходил в рев. Орал я самозабвенно, но недолго. И оставалось после всего этого только глубокое чувство неземного опустошения. Да и эффект был недолгим. Граждане пугались, у них даже портилось настроение, но не более того. С годами я даже выяснил, что привыкание людей к моему ору происходит крайне быстро. Уже на второй-третий раз эффективность практически нулевая — не боятся, не пугаются и даже не вздрагивают! Одним словом, провоцируют и в душе хихикают, а я давление для них по жилам гоняю, рожей краснею, вены надуваю — и все без толку! Все равно орал — по поводу и без повода, придумывая себе самые разнообразные оправдания. Самое популярное: если прямо сейчас, именно в эту минуту не выскажу всю правду — умру от инфаркта. Вранье чистой воды! другое пояснение более точное: не наору — хватит апоплексический удар. И действительно — давление подскакивало, затылок начинало ломить, глаза навыкат, пасть растворяется, а оттуда такой жуткий ор… Однако правда гораздо прозаичнее. Я получал колоссальное удовольствие от крика. Физическое, близкое к радости интимных утех. Даже природа этих двух процессов близка. Все дело в приливающей крови, хотя органы и разнятся. Когда я срывался на людей, мне становилось удивительно сладко. Чувство радости и неги наполняло мое тело. Я будто наблюдал за происходящим со стороны. Смысловые нюансы произносимого не имели ни малейшего значения, но вот сам ор был упоителен. Ненадолго я впадал в состояние транса шаманов: все полости начинали резонировать, звуковое давление возрастало и крик начинал свое самостоятельное существование. К сожалению, недолгое. Как я теперь понимаю теток, орущих на своих мужей! Ведь у них кайф от этого посильнее сексуального, и без всяких тебе хлопот с опостылевшим партнером. Однако все это в прошлом. Теперь мой гнев иной природы. Никакой парообразной субстанции, я весь уплотнился — и духом, и телом. Даниил дал возможность перейти на качественно иной уровень всем моим чувствам и ощущениям. Открылось новое измерение. Мой гнев уже не парообразная субстанция, и сам я не аморфный тюфяк. Я воин, призванный моим Господином, и гнев мой подобен лаве — прекрасен и смертоносен! Не стоит становиться на моем пути — уничтожу! И лик мой будет прекрасен, а не искажен гримасой предыдущих жалких потуг, когда мое предназначение еще не было открыто для меня. Хвала призвавшему меня! И не этому жалкому, выжившему из ума старику становиться у меня на пути. Да что я трачу время на пустые разговоры с ним?.! Уничтожить надо этого беглого врага, не желающего подчиниться воле моего Господина!
Я почувствовал, что мое тело меняется. Как на публичной казни ныне ушедших журналистских мразей, я вновь преображался в ветхозаветного старца. Глаза горели неистовым холодным огнем, и стихия, подчиняясь моему решению, выстраивала в боевые порядки несметные полчища клубящихся облаков. Ангелы — предвестники смерти начали свой ритуальный танец, и их мертвенно-бледные лики высматривали приговоренных к страшной, но справедливой расплате.
ГЛАВА 17
— Мальчишка! — орал на меня пророк, размахивая руками. — Что же ты себе позволяешь? Совсем из ума выжил? Хочешь повоевать — ну давай, покажи, на что способен!
Крики жалкого старика не могли отвлечь меня от принятого решения. У меня на кончиках пальцев уже зарождались молнии, и им не терпелось отыскать свежую плоть для сожжения. Это было новое ощущение — раньше мне не подчинялась огненная стихия, я лишь просил Даниила и через него вершил правосудие. А теперь и сам удостоился чести решать.
Я не спеша поднимал руки вверх, чувствуя, как полчища ангелов, послушные моей воле, ускоряют свое сумасшедшее верчение в предвкушении скорой жертвы. Мой гнев достигал своего апогея, и я получал непередаваемое удовольствие от осознания собственного могущества и возможности свершить казнь над ветхозаветным бунтарем. Гнев очистил меня от сомнений и подсказал единственно верное решение. Даниил вернул этому проходимцу жизнь, но он так ничего и не понял. Ну что же, пусть свершится суд и на все вопросы будут даны ответы. Енох исчезнет в Геенне огненной или воссядет у престола! Хотя, уверен, там все места уже заняты и стульчика с его именем не предусмотрено.
— Ну что, убийца, готов? — спросил пророк. — Давай сразимся!
Енох не стал смиренно ждать часа расплаты. Пока я упивался собственным величием, сельский старикашка преобразился. И так немалых размеров, он, казалось, стал еще выше и шире в плечах. Неопрятная одежда уступила место хитону, сияющему белизной, на плечах появилась накидка из выделанной овчины, место сапог заняли сандалии, а в руках образовался тяжелый посох. Лик его тоже преобразился, но, в отличие от меня, он помолодел. На лице его, еще недавно напоминавшем карту горных разломов, не осталось ни единой морщинки и, как ни странно, никаких следов бороды или усов. Волосы старика расстались с сединой и стали черными как смоль, зачесанными назад и прихваченными кожаным ремешком. По-моему, старый пижон даже успел их набриолинить.
Все эти трансформации вызвали у меня усмешку. Дед из деревенского пьяницы превратился во франтоватого пастуха-чистюлю, явно чуждого красноярским пейзажам.
— Ну ты красавец! — развел я руками, еле сдерживая накатывающий приступ хохота. — Прямо «тетя Ася приехала»! Ишь, как хитон отстирал! Ты по-прежнему кипятишь или замачиваешь?
Никакой реакции на мои слова не последовало. Острослов-таксист остался где-то там, далеко, в ином измерении. Нынешний ветхозаветный патриарх смотрел на меня спокойно и, как мне показалось, даже с любовью. По крайней мере, в его глазах не было ни капли осуждения.
— Оглох? — раздраженно переспросил я. — Ну ничего, это мы поправим!
Я поднял руки вверх, и небо, подчиняясь моей воле, отозвалось рокочущим громом.
— Ну что, пастушок, Илия-пророк на огненной колеснице приедет к тебе на подмогу, или сам справишься?
— На все воля Божья! — В устах Еноха эти слова не звучали смиренно, в них ощущался вызов.
— Вот как заговорил! Ну что ж, насладись Его милосердием!
Я опустил руки в сторону Еноха и резким движением встряхнул кисти. Разбрасывая искры, молнии выскользнули из моих рук и, продолжая линии пальцев, ринулись к жертве. Однако, вопреки ожиданиям, Енох не превратился в кучку пепла. Он не стал притворяться гением кунг-фу, совершать акробатические прыжки или размахивать шестом, хотя и смиренно принимать удар тоже не собирался. Грациозным движением пастух скинул с плеч овчину, и она переместилась ему на грудь. Мои молнии ворвались в овечий мех, раздирая его в клочья, и в воздухе противно запахло паленым.
Такое активное сопротивление даже позабавило меня.
— Молодец, дедуля, даешь жару! А то было бы слишком скучно. Ну, давай показывай, что у тебя там припасено! Начнешь кидаться камушками в стиле псалмописца Давида? Ах, прости, я забыл, что ты отъехал на небеса до этой разборки с филистимлянами.
Енох не обращал на мои слова никакого внимания. Хорошо понимая, что запас молний у меня неистощим, а с волшебными шкурами у него проблема, он попытался перейти в наступление, используя посох в качестве копья. Я не без интереса наблюдал за его движениями: как-никак, передо мной открывалась секретная техника владения оружием начала времен. Патриарх двигался довольно умело, но, откровенно говоря, мне это напомнило детскую игру в кошки-мышки. Во-первых, слишком медленно, а во-вторых — очевидно. Увы, в наши дни у д’Артаньяна не было бы никаких шансов против заурядного кандидата в мастера спорта по фехтованию.
Енох определенно уделял недостаточно времени тренировкам. Он настолько вяло пытался меня уколоть, что за это время я мог бы успеть смотаться в Париж на чашечку кофе и вернуться, чтобы прочитать утреннюю газету, но делать этого не стал. Мягким движением я подхватил посох и вырвал его из рук оппонента, ускорив поступательное движение орудия вперед. А в самом конце, когда Енох инстинктивно подался за посохом, перенаправил его импульс вверх, отчего мой соперник презабавно плюхнулся на землю с пустыми руками.
Я ожидал услышать ругательства, но старик сдержался.
Поскольку уверенности в том, что вражеский посох не несет в себе каких-нибудь опасных сюрпризов, у меня не было, я сразу же его отпустил.
Не успев коснуться земли, тот вспыхнул и обратился в горстку серого пепла. Так как мне не очень хотелось продолжения знакомства с этим предметом, легко дунув, я произвел на свет средней силы ураган. Мощная масса вертящегося ветра не только разметала пепел, но и снесла близлежащие сараюшки и подняла на Енисее волну, сравнимую с небольшим цунами. Увидев, что стало с его посохом, старик состроил кислую мину, и мне сразу стало понятно его молчание. Все время нашего недолгого поединка он помалкивал лишь по одной причине — пытался не думать, чтобы я не смог прочитать его мысли. Теперь же, оставшись безоружным, он дал волю своим чувствам. Я оказался прав. Задумка с посохом была простенькой двухходовочкой — если бы я не отбросил его, то вступили бы в действие вышеупомянутые «ветхозаветные штучки», от которых меня