века, тебе пора уже самому выбирать людей. И вот на свадьбе я увидел тебя.
– Тебя на той свадьбе я помню, а все остальное забыл, – сказал Севела. – Ты знаешь, я почти не вспоминаю Эфраим. Работу у отца не вспоминаю, конносаменты, бухгалтерские книги. Как будто это было не со мной.
– У тебя было необыкновенное лицо, – Нируц опустил веки. – Ты смотрел на людей, узнавал многих. Но еще было видно, что тебе совершенно нечего делать там. Ты выглядел так, как будто в любой миг можешь повернуться и уйти. И забыть навсегда всех, кто был в том саду. Я тогда, помнится, сказал тебе, что дружил с твоим братом. Я хотел завязать разговор. Сказать по правде, я терпеть не мог твоего брата. Я мальчишкой был, но на дух не переносил Рафаила. Он казался мне болтуном.
– Мой майор, я после той встречи списался с Рафаилом. Брат ответил, что Тума бен Цебаота Нируца в их иешиве называли «вежливой гадюкой». Советовал держаться от Тума Нируца настолько далеко, чтобы можно было лишь увидеть однажды, как его кто-нибудь прирежет.
– Но когда я увидел тебя, – сказал Нируц, – я подумал, что вот этому-то парню нечего делать в захолустье. Послушай, ты не подведешь меня?
– Что ты такое говоришь, майор?
– Мое проклятое чутье. Я берусь за дело, которое может сломать мою карьеру. Мы с тобой сейчас беремся за дело, которое может уничтожить нас. Ты пойдешь со мной до конца?
– Ты удивляешь меня, – опасливо сказал Севела. – Я с твоего позволения пойду за ордерами.
В канцелярии он взял три листа, сунул в поясную тубу, потом сбежал по лестнице во двор, распахнул дверь кордегардии и крикнул:
– Аристарх, Нусим и Натан! На аресты! Живо, стражники!
В кордегардии затопали, послышался грохот опрокинутой скамьи, приглушенная ругань, из дверей один за другим вышли трое. Они оправляли пояса и дожевывали на ходу, смахивая крошки с бород.
– А ты кто? – спросил Севела, остановив за плечо незнакомого парня.
Стражник был молодой, высокий. Он торопливо завязывал толстыми пальцами тесьму плаща, когда Севела схватил его за крепкое плечо. Румяное белокожее лицо с редкими усиками и выпуклой бородавкой на щеке – Севела видел парня впервые.
– Стражник Гума Зокир, адон капитан! – уставно выкрикнул молодой конвойный и притопнул ногой. – В замену стражнику Нусиму Зокиру!
– Братья?
– Так и есть, братья, адон капитан. Я младший. Семейное, получается, дело. Отец служил, и нас наладил служить. Имею почтение доложить, Нусим Зокир в отпуске со вчерашнего дня! Имею почтение доложить, заменяю означеного Зокира во всех обязанностях!
– Тише, стражник, – Севела обернулся к Натану. – Ты его поучил чему-нибудь? Ты посмотри, какой он сопливый. А у нас аресты, нам надежных людей надобно иметь рядом.
– Всему учил, адон капитан, – сказал Натан. – Третий уж день учу. И Нусим его вразумлял. Присмотрим за молодым, адон. Коли он в брата, так хороший будет стражник.
– Пусть держится при тебе, – приказал Севела. – Он кровь видел?
– Кровь будет? – спросил Натан деловито. – Так я пойду наплечники надену.
– Ты меня слышал? – сердито спросил Севела. – Ты зачем в отряд сопляков берешь, дуралей? Ты что думаешь, раз он Нусима брат, так он и сам, как Нусим? Нусим битый-перебитый, надежный, я его во всех видах видел. А этот губошлеп бородавчатый…
– Присмотрим за ним, адон капитан, – пообещал капрал. – У них семья стражницкая. Парень славный.
– Во все глаза смотри! – строго наказал Севела. – Я хочу бойцов за спиной иметь, а не губошлепов. Крови нынче не будет, думаю. По ордерам значатся люди мирные. Бродячие кохены и один странноприимец из горожан. Но ты, Натан, смотри за молодым! Аресты важные, никаких оплошностей быть не должно. Аристарх, а ты не груби, где не надо!
– Имею почтение, адон! – невнятно сказал Аристарх и проглотил.
– Да что же вы жрете-то, когда время на аресты идти! – с сердцем сказал Севела. – Что, дожрать некогда?.. Аристарх, не бей никого без нужды. Слышал?
– Так, адон… Ужинали мы, – виновато сказал Аристарх.
– Выходите, – сказал Севела. – Ремни взяли? Мешки наголовные, путы? Натан – чтобы все под рукой… До полуночи следует управиться.
И они гуськом пошли из двора в прохладу темного вечера. Севела шел первым. Стражники шагали за ним, поскрипывали ремни, глухо бряцали окольцованные ножны. Натан сопел и источал едкий запах притирания, что от вшей. За оградой…
Пять лет он зарабатывал руками и ногами, спиной и шеей. Папа присылал с первого курса до последнего, но присылал «на прожитье». А кроме «прожитья» были ведь еще Гурзуф и Рига, кафе «Адриатика» в Староконюшенном, где подают офигительный шашлык и мускат «Лоел». Были джинсы «Джордаш» и кроссовки «Ромика» у фарцовщиков на «Беговой» и в Лужниках. Были еще книжки Урсулы Ле Гуинн, Саймака и Шекли, Юрия Казакова, Ахматовой, Торнтона Уайлдера и Стругацких – у книжных спекулянтов на Кузнецком.
Папина финансовая программа «прожитья» этого не предусматривала. И для Ленки, когда еще не развелись, хотелось покупать всякое – кружавчики там разные, духи «Клима», сапоги на «манной каше».
Короче, надо было зарабатывать. И он зарабатывал, ездил всякий год в стройотряды. Физически он был так себе, не гигант. Но был вынослив, умел взять средний и самый верный темп в любой работе: копать ли, мешать раствор под фундамент вручную, носилки таскать – по два мешка цемента на носилки, каждый мешок – пятьдесят кэгэ. Со второго стройотряда он уже выбился в люди, стал каменщиком, разряды получил – каменщика и плотника-бетонщика, третий разряд. Умел терпеть голод и комаров. Умел сразу обживаться в помещениях на двадцать коек. Не тяготился запахами, многочисленным и бесцеремонным соседством, матом, общением с «местными». Быстро привыкал к грубой одежде, непросыхающим сапогам, однообразной еде.
И каждое утро – зябкое, раннее, но уже наполненное запахом белых досок, цементной пыли, тракторного выхлопа – он встречал, спокойно примериваясь к длинному дню. Не было дурного настроения от завтрака с жидким чаем, серым хлебом и маслом кубиками, не было тоскливого ожидания тяжелой работы. Легко переносил недосып и ломоту в пояснице.
Он сразу отрешался от Москвы, от ее чистых тротуаров, ларьков и афиш.
В тот раз он вообще должен был ехать комиссаром. Но Женя Глущенко, секретарь комитета комсомола, сказал ему, что набирается отряд в Якутскую АССР, Мегино-Кангаласский район, какая-то там богом забытая деревня Хочо.
– Комиссаром туда не получится, – с сожалением сказал Женя. – Назначили уже одного. Активный парень, на курсе отвечает за военно-патриотический сектор. Сергей Сахаров.
– Да обойдусь я без комиссарства этого, Жень, – сказал Дорохов. – Возьму бригаду кладчиков – и нормально.
– Я понимаю, молоденький он еще, этот Сахаров, – сказал Глущенко. – Но шустрый, чертяка. Уже кому надо в райкоме на глаза попался, впечатление произвел.
– Да мне без разницы, Жень, – Дорохов пожал плечами. – Что за работа там?
– По дереву вроде. Коровник, что ли, или телятник.
– Нормально. Поеду. Кто командир?
– Давыдов Вася, четвертый курс.
Узнав, кто будет командиром, Дорохов про себя ругнулся. Вася Давыдов был так себе человечек. До института служил на флоте. У него на предплечье была наколка: «Эсминец „Виктор Кингисепп“, ДМБ 1975» – типа мариман. Дорохов с ним пересекался в первом стройотряде, под Чарджоу. Вася был бригадиром, они с Дороховым работали на соседних объектах. Дороховская бригада строила кошару из шлакоблоков, а бригада Давыдова стелила полы в административном корпусе. Дорохов тогда видел, как Вася покрикивает на бойцов. Покрикивать-то ладно, это нормально. Но Вася бойцов чмырил нешутошно. Как в армии. Как на флоте. Выглядело это паскудно. Из Васи перли разнообразные флотские словечки, повелительная, сквозь зубы, интонация. Даже походка у Давыдова изменилась. Как будто он не пластается в стройотряде с однокурсниками, а учит «салабонов».
Дорохов на это насмотрелся и как-то Васе сказал: «Ты что-то разошелся, Давыдов. Слышь, тебе тут не флот. Тебе ребята в рыло насуют как-нибудь. Ты поспокойнее, дружок, себя веди».
Короче говоря, Дорохов поехал в Якутию. Незадолго до того он прочитал «Территорию» Олега Куваева. Потрясающая книга, куда там Джеку Лондону! В предисловии было сказано, что Куваев получил премию ВЦСПС за лучшую книгу о рабочем классе. Верно, лучше книгу о тундровых работягах представить трудно.
Отряд выехал в первых числах июня, а Дорохов на неделю задержался. Он в июне депонировал первую статью в «Реферативном журнале», надо было оформлять как полагается. Статеечка короткая, на полторы страницы, но первая, он перепечатывал ее раз десять. Дорохов занимался в СНО, у профессора Редькина. В заголовке значилось: «Докторхимических наук Редькин В. Д., Дорохов М. Ю. Московский Институттонкой химической технологии».
Так что он отстал от отряда, поехал один. Летел на «Ил-62» из «Домодедово» в Новосибирск. В аэропорту «Толмачево» перекусил в буфете. Думал, запивая компотом жесткий лангет: черт побери, до родителей рукой подать, семь часов на поезде.
Из Новосибирска он летел в Якутск на «Ту-134». А из Якутска уже добирался до расположения отряда на перекладных. Прилетел ранним утром, доехал на автобусе в центр города, нашел зональный штаб. Отметил комсомольскую путевку, ребята в штабе рассказали ему, как добираться до места. Сначала переправился через Лену до Бестяха. Лена его ошеломила. Сам вырос на большой реке, видывал и Волгу, и Каму. А тут городской катерок, какие ходят в Серебряном Бору, чапал через могучую реку, а галечные берега отстояли друг от друга на километр с лишним. И вода прозрачная, как в горной реке.
Он добирался до расположения отряда целый день. На МАЗе, на стареньком трясучем ПАЗике. На «запорожце» с одним только водительским сиденьем, в коляске мотоцикла. Последние километров пять протопал пешком. Асфальт закончился за Майей, дальше лежал грейдер. Дорогу покрывал толстый слой светло-серой пыли. Когда по грейдеру проезжал КАМаз треста «Якутзолото» с автоматчиком в кабине (эти попутчиков не брали), или водовозка, или автокран, то пыль расплывалась как туман и долго висела в воздухе. Дорохов прошел в тот день километров, наверное, десять. Невозможно хотелось пить. По сторонам от дороги темнела лиственничная тайга, слепни налетали как «Мессершмитты», из кюветов несло болотной гнилью. Несколько раз его подвозили, но все машины шли к Алдану, а деревня Хочо, куда он стремился, стояла в стороне от трассы. Во второй половине дня он остановил мотоцикл с коляской, за рулем сидел рыжеусый мужичок в танкистском шлеме. У мужичка была вода – чистая, холодная, в исцарапанной пластмассовой канистре. Дорохов с наслаждением напился, ополоснул лицо, мужичок терпеливо ждал, подгазовывая. Дорохов влез в тесную коляску, положил на колени рюкзак. Через полчаса мужичок остановил трескучий «Урал» и показал рукой на чуть заметную в траве колею, уходящую вправо. Давай, тут недалеко, сказал мужичок, по дороге иди, не промахнешь, дом увидишь – ваши там. Дорохов, кряхтя, продел руки в лямки рюкзака и размеренно пошел по сырой колее.