Нируц проводил суб-капитана до двери.
– Почему Идумеянин в Ерошолойме? – спросил Севела, когда Нируц закрыл дверь. – Это из-за потерь в Вифании?
– Нет, – Нируц сел напротив. – Нет… Идумеянин вышел из Дамаска четыре дня тому назад. Тогда еще не было потерь в Вифании.
– Тогда почему он здесь?
– Светоний и Бурр в прошедшую неделю отправили письмо Вителлию. В том письме они просят претора откомандировать Траяна с его центурией в Ерошолойм.
– Зачем Бурру Идумеянин?
– Все тебе расскажу, погоди… Завтра будет совещание с суб-капитаном и его декурионами. Ты тоже будь там.
– Скажи – что было в Вифании?
Нируц глубоко вздохнул и провел ладонью по лицу.
– Всего я не знаю, – сказал он устало. – Я принял донесение романского капрала, что сопроводил тело Никодима… Он, вояка этакий, выгораживает своих… Романцы, конечно же, все свалят на Никодима. Капрал говорит, что Никодим неоправданно поспешно приказал атаковать.
– Как так «неоправданно поспешно»? Они не на праздник шли! Их отправили на вспашку!
– Так и было. Ему выделили две декурии. Но это были декурии не из лучших. Полегли все, в живых остались только пятеро стражников из Вифании и этот капрал. Когда Никодим увидел, что за воинство ему дали под начало, он вытребовал в магистрате еще полтора десятка стражников.
– Им не удалось застать ублюдков врасплох, да?
– Не удалось, – угрюмо сказал Нируц. – Они замешкались у ворот. Когда вошли во двор – зелоты были наготове. Никодим шел в голове отряда, его убили первым. Капрал говорит, что Никодима окружили, едва он оказался во дворе. Отрубили руку и закололи… Больше капрал ничего не видел, кроме зелотских мечей. Говорит, что дрался так, как никогда в жизни не дрался, что мечи мелькали вокруг него, как осы… Сказал, что эти бешеные пастухи во сто крат хуже германцев.
– Так ублюдки ушли?!
– Они ушли гуляючи! – Нируц сплюнул. – Не торопясь ушли, раненых унесли, трупы унесли… Стражники и не пытались их преследовать, рады были, что остались живы… Я их не виню, стражники не могли справиться с ублюдками. Это ведь романцам было поручено перебить людей Шомона, а не стражникам из Вифании… Светоний теперь всю резидентуру поднял на аресты. Полковник в бешенстве. Велел всякого, кто хоть когда-то был замечен в сочувствии зелотам, волочь в крепость Антония.
– А что станет делать в Ерошолойме Идумеянин?
Нируц прокашлялся и сказал:
– Траян поможет укоротить галилеян Тира… Сейчас надобно, чтобы община Тира перестала существовать.
– Тум, эти люди…
– Ты, капитан, слишком увлечен своим гончаром, – холодно сказал Нируц. – Мне кажется, что ты забыл, в чем состоит твой служебный долг.
– Я никогда не забывал о служебном долге! – возмутился Севела. – Но Идумеянин – убийца! Я о нем наслышан предостаточно… Ты что же это – намерен науськать курьерскую службу Флакка на галилеян?.. В своем ли ты уме, мой майор? Галилеяне мирные люди, а ты натравишь на них этого головореза?!
– Не смей так говорить со мной! – крикнул Нируц.
Он выпрямился и уставился Севеле в глаза. Нируц побледнел, его тонкие губы подергивались, глаза сузились, и ничего в нем не оставалось сейчас от благодушного майора, покровительствующего своему земляку. В нем сейчас виделось то граничащее с яростью раздражение, что прорывается у людей, поглощеных наизначимейшим делом, в то время как людей этих отвлекают на чепуху.
– Если я был невежлив – прости, – сказал Севела. – Я твой щенок, ты сделал из меня офицера… У меня голова идет кругом, майор… Никодим погиб, товарища моего надежного убили в Вифании эти твари… К чему травить галилеян? Зачем отдавать их рыжему убийце? Пусть люди Траяна режут зелотов, раз уж Идумеянин пришел в Ерошолойм… Но отчего ты сейчас вспомнил галилеян?
– Я оттого их вспомнил, дуралей, что зелоты в сравнении с галилеянами – пустейшая мелочь! – тяжело произнес Нируц. – Никодима убили… Да я не меньше твоего почитал и любил Никодима! Это же честнейший был человек! Храбрый, разумный! Но пойми ты, дуралей, что он сейчас и мертвый может послужить Провинции!
– Тум, я не понимаю тебя! – в отчаянии выкрикнул Севела и прижал ладони к вискам. – Я часто тебя не понимаю, но сейчас мне страшно оттого, что я тебя не понимаю!
И он ударил обоими кулаками по столу.
Нируц протянул руку и прихватил Севелу за шею.
– Мой ты дуралей, – Нируц хлопнул Севелу по щеке. – Мой ты эфраимский пылкий дуралей… Ведь ты же хотел быть свободным и знающим, мальчик?.. Да не жалей ты галилеян, а жалей несчастную Провинцию!
– Я одно знаю верно, – сказал Севела. – Если Идумеянин прибыл в Ерошолойм для охоты на галилеян – плохи дела галилеян!
– Не тех ты жалеешь, – пробормотал Нируц.
– Как мертвый Никодим может послужить Провинции?
– Ты готов слушать меня?
– Да я и мертвый, кажется, буду готов тебя слушать. Говори. Говори, проклятый казуист!
– Гибель Никодима поможет мне использовать отряд Идумеянина. Не погибни Никодим – Светоний не убедил бы Вителлия отдать отряд Траяна под мое начало. А теперь у Светония есть причина задержать в Ерошолойме центурию Идумеянина. Еще вечером к Вителлию отправили курьера с письмом. Я все сделал для того, чтобы это письмо звучало как можно драматичнее. Думаю, Вителлий не откажет Светонию в просьбе… А второй курьер поскакал в Дамаск, вскоре после первого. Он везет Вителлию письмо от Каиаху.
– Вот как?
– Знал бы ты, чего мне стоило пройти к первосвященнику в полночь! Я описал ему положение дел, сказал, что погиб лейтенант Службы, и упросил его преосвященство спешно написать Вителлию.
– Ты знаешь, что в том письме?
– Он просит претора Вителлия о помощи. Зелоты-де переполнили меру его терпения… Вителлию нужны добрые отношения с первосвященником. А тут такая удобная для него просьба…
– В чем же удобство?
– Так Каиаху же просит Вителлия задержать в Ерошолойме не романскую центурию! На такое Вителлий бы не согласился. Он не может через голову наместника перемещать из Дамаска в Ерошолойм легионариев. А послать отряд уроженцев – чего проще? Рассуди сам: как удачно все складывается теперь для обеих высоких персон! Вителлий выполняет просьбу первосвященника и не вызывает тем самым недовольства наместника. Каиаху лишний раз показывает наместнику свое рвение в преследовании зелотов… А я получаю выученный отряд уроженцев и волен распоряжаться им, как мне надобно. На то есть указание Светония, пожелание Каиаху и – я очень на это рассчитываю – будет распоряжение Вителлия.
– Идумеянин позволит распоряжаться его людьми? – недоверчиво спросил Севела.
– Это моя забота. Мы с Траяном старые друзья. Мне доводилось оказывать ему услуги.
– Ты давно с ним знаком?
– Шесть лет его знаю. Он начинал службу в Ерошолойме. Однажды я спас его от расследования. А обвинение было тяжким…
– Какое?
– Тяжкое обвинение… И если бы не я, то не было бы карьеры Траяна Идумеянина. Уж ты мне поверь.
– Верю, – искренне сказал Севела. – Ты умеешь завязывать прочные дружбы, мой майор.
– Кроме того, мы с суб-капитаном Траяном полностью сходимся во мнениях обо всем, что касается галилеян, – удовлетворенно сказал Нируц. – Он по моей просьбе расследует деятельность дамаскских братьев-галилеян второй месяц.
– Но скажи мне, почему именно теперь ты намерен напустить Идумеянина на галилеян?
– Галилеянами интересуются в Риме. Сам Бурр допрашивал одного из них.
– Гончар говорил, что рав Амуни гостит теперь на вилле у Бурра.
– Амуни не гостит уже у Бурра, – помрачнев, сказал Нируц. – Амуни отправили в Рим.
– Зачем?
– Зачем романцы возят в метрополию слишком умных джбрим? Кажется, Бурр начал понимать, что галилеяне для Рима опаснее, чем зелоты… Я читал стенограмму допроса Амуни. Собственно, это была беседа, а не допрос. Они говорили о Тире. Бурр любит этот город, первое его назначение было в Тир. Амуни разговорился, и теперь претору известно, что в Тире создалась большая галилеянская община. Претор доложит об этом Лонгину. Бурр когда-то был клиентом Луция Лонгина. Он ежемесячно списывается с Лонгином и доносит обо всем, что происходит в Провинции и в Службе. А сенатор Луций Кассий Лонгин – это человек могущественный! Он великий политик… Раз галилеяне заинтересовали самого Лонгина – плохо дело, капитан…
…опять прошел из угла в угол. Постоял у стены, кусая губу, и опять пересек комнату. Дважды скрипнули половицы, визгливо – когда Нируц шагнул от стены, и тягуче – когда он прошел мимо стола. Севела молчал, им овладело оцепенение. Все было предрешено. Несчастных галилеян Тира ждали арест и убийственный путь в Ерошолойм.
– Как теперь все случается скоро… – пробормотал Нируц и закрыл лицо ладонями. – Теперь события понеслись вскачь, одно за другим. Пусть так… Меня изнурило ожидание беды.
Севела все cидел на стуле, он сцепил руки, а спину держал прямо, словно одеревенел. Он уставил взгляд в одну точку на полу, на коричневый спил сучка в навощеной доске.
– Очнись же, капитан! – настойчиво сказал Нируц. – Ты ведь и сам знал, что разговоры когда-то закончатся, верно? Они закончились. Теперь надо пошевеливаться… Ты меня слышишь, капитан?
Севела не ответил.
– Послушай меня. Ты боишься за Амуни, да? Но ты ведь в глаза его не видел! Какое тебе дело до него? Ну да, твой гончар почитает Амуни, знаю… За Амуни бояться не следует. Бурр к нему расположен. Претор беседовал с ним так же, как ты беседовал с гончаром. Бурр отправил c Амуни своего порученца. Смышленый человек, давно его знаю, лейтенант Алексиан Проб…
– Что из того? – разлепил губы Севела.
– Ну наконец-то ты открыл рот, – с облегчением сказал Нируц.
– Амуни будут допрашивать?
– Его будут допрашивать, но обходиться с ним станут мягко. Затем-то Бурр и отправил с Амуни лейтенанта Проба. И гончара твоего тоже никто не тронет.
– Не лучше ли обойтись без Идумеянина?
– Проворнее, чем Траян, в таких делах не найти, – Нируц пожал плечами и добавил: – Идумеянин будет предан в усиление.