– Ты наш разговор помнишь? – спросил он.
– Какой разговор?
– Перед Новым годом. Когда Алик позвонил. Помнишь?
– Да. Помню.
– Я тебе тогда предложил подумать. Ты подумал?
Дорохов осторожно сказал:
– А что такое, Алексан Яклич?
Экселенц выдохнул дым длинной тонкой струйкой.
– Миша, сотрудник мой разлюбезный, – экселенц посмотрел Дорохову в глаза. – Я с февраля перехожу в Молгенетику. Есть договоренность со Свердловым.
– А как же лаборатория? А Дебабов знает?
– Естественно. Это же не вчера началось… С ним согласовано. Ты переводишься со мной. И Орлова, и Костров.
– А Хоря?
– Хорькова не пропадет. За нее не волнуйся, – экселенц усмехнулся. – Хорькова, знаешь ли, умница, каких поискать. У нее далекий и интересный прицел. О девушке уже справлялся Колчински. Дебабову звонили из Академии наук, спрашивали: а что это за Хорькова у вас такая замечательная и уникальная, что ею интересуется сам Колчински?
Экселенц подмигнул, и Дорохов вспомнил августовский симпозиум по интерлейкинам и профессора Колчински из Вашингтона. Хорю приставили к нему – переводить и вообще – сопровождать. Она возила Колчински по Золотому кольцу, водила в Алмазный фонд, в Большой театр. Покупала на музыкальной толкучке в Филях для его внука пластинку рок-группы «Черный кофе».
– Ну ладно, давай-ка я открою карты, – сказал экселенц. – Я больше не хочу здесь работать.
– Где здесь, Алексан Яклич?
– Я не хочу больше работать в стране дураков, – спокойно сказал экселенц. – Я много лет играл по здешним правилам. Жил со своей пятой группой инвалидности и занимался наукой, насколько это было возможно. Даже в партию хотел вступить… Чего ты ухмыляешься? Деваться мне было некуда, застрять в завлабах я не хотел… Такие тут правила игры, и других вариантов не было.
– Понятно, – сказал Дорохов.
– А теперь есть другие варианты, – экселенц затянулся. – Мишка, советская наука – это замечательно. Это великолепно. Весь мир в ноженьки должен кланяться советской науке… Луноход и синхрофазотрон. Ландау, Тамм и Арцимович… Понедельник начинается в субботу, и все такое прочее. Но видишь ли, наша страна дураков это в первую очередь глухая провинция. Я уж не стану тебе говорить, что есть места, устроенные разумнее и добрее. Ты не маленький мальчик, сам все знаешь. Жуткая страна, безумная… Но меня как ученого всегда не это удручало. – Экселенц покачал головой. – Здесь провинция, Миша. Глухомань. А я не ракетчик, и не физик-теоретик. Я биолог, мне сорок лет, и я еще кое-что могу. Я нормальный небесталанный ученый, я хочу еще лет двадцать поработать. Без постановлений партии и правительства, на человеческой аппаратуре, с качественными реактивами и без идеологической подоплеки. И я хочу работать, не будучи изолированым от всего человечества! Понимаешь меня?
Дорохов кивнул. Все он понимал. Совершенно ни к чему было экселенцу толкать эту речугу.
– Прекрасно, – удовлетворенно сказал экселенц. – Ты меня понимаешь. Поэтому поступим следующим образом. Мы переходим в Молгенетику. Там будет образован отдел функциональной энзимологии, я буду начальником отдела.
– И что? – тихо спросил Дорохов.
Он вдруг понял, что этот разговор с Риснером стоит в десять раз больше, чем диплом, распределение и защита.
– Где-то через месяц из Колумбийского университета поступит предложение направить туда по научному обмену сотрудника отдела функциональной энзимологии Института молекулярной генетики Академии наук СССР Дорохова Михаила Юрьевича, – экселенц, что называется, наслаждался произведенным эффектом. – Ну как, не страшно? Не страшно тебе, сотрудник мой разлюбезный?
– Страшно, – признался Дорохов. – Елки зеленые, Город Желтого Дьявола… Страшно, конечно.
– Твоя кандидатура должна быть утверждена в Академии наук, в отделе по внешним сношениям. Я говорил о тебе со Свердловым, он поддержит твою кандидатуру.
Дорохов сглотнул и спросил:
– А кроме меня кто еще?
– Орлова, летом.
– Вы знаете, у нее парень есть, – сказал Дорохов. – У них все серьезно.
– Вместе с парнем поедет, – Риснер кивнул. – Потом Костров, потом Лара Изотова…
– А вы?
– За меня, дружок, не беспокойся, – с очаровательным высокомерием произнес экселенц.
И Дорохов подумал: за экселенца беспокоиться не стоит. Экселенца уже ждут на границе машина с забрызганными грязью номерами и лыжи, которые предусмотрительно воткнули в снег. И усталый мудрый Штирлиц уже везет экселенца на «Хорьхе» к «окну на границе», и несется из радиоприемника надтреснутый голос Эдит Пиаф, и все уже решено и продумано…
«…Благослови вас бог, – ответил пастор и неумело пошел на лыжах в том направлении, куда указал ему Штирлиц. Два раза он упал – точно на линии границы. Штирлиц стоял возле машины до тех пор, пока пастор не прокричал из леса, черневшего на швейцарской стороне ущелья…»
– Кофе, – напомнил экселенц. – Ты пей, остынет.
Дорохов машинально взял чашку и сделал глоток.
– Но ты, мне кажется, не удивлен?
– А что, это теперь так легко?
– Не легко, но возможно, – Риснер закурил вторую сигарету. – Теперь, слава богу, это возможно… Все, Мишка, мы отваливаем. А они тут пусть играют в поворот рек.
– И что потом?
– Суп с котом. Ты помнишь политическую карту мира? Между Мексикой и Канадой есть одно местечко… Там можно хорошо поработать.
– Дела… – сказал Дорохов.
У него немножко звенело в ушах, и руки вспотели.
– Ты поедешь на стажировку. «Стажировка» – понятие довольно расплывчатое, может трансформироваться в длительное пребывание. Бесконечно длительное… Есть такая штука – «зеленая карта». Слышал?
Дорохов мотнул головой.
– Ладно, это я тебе потом объясню…. Из ВНИИ генетики ты бы поехать не смог. У нас отраслевой институт, а направление стажеров за рубеж – прерогатива Академии наук. Вот за этим мы переходим в Молгенетику.
– Понятно.
– Нам еще предстоят большие хлопоты, – экселенц потер ладони, словно собирался сию минуту схватить топор или кирку и начинать хлопоты.
– Алексан Яклич… А жить там на что? Вы извините, я плохо соображаю… Хаос в голове… А командировочные? А зарплата? Это что же – в долларах?
– Тебе оплатят билет, – сказал Риснер. – Он, кстати, недорого стоит – рублей сто двадцать. Я даже удивился, когда узнал. Смешные деньги.
– Я буду получать зарплату в Колумбийском университете?
– Немножко не так, – терпеливо сказал экселенц. – Слушай, давай выпьем джина. За успех нашего безнадежного предприятия.
Теперь модно было так говорить – «за успех нашего безнадежного предприятия».
– Объясняю, – экселенц поставил пустую рюмку рядом с пепельницей. – Академия наук оплатит билет и выпустит тебя из страны дураков. Колумбийский университет предоставит производственные помещения и производственные мощности. А вот оплатит твою работу третья сторона. В Америке существуют разнообразные фонды, которые финансируют научные программы. В том числе – приглашение иностранных ученых. Ты слышал когда-нибудь такое имя – Джордж Сорос?
– Нет. Кто это?
– Бизнесмен. Миллиардер. Филантроп.
– Финансист, титан, стоик, – пошутил Дорохов.
– Сорос создал могучий фонд, он так и называется – «Фонд Сороса». Фонд поддерживает науку во всем мире. Здесь про Сороса не знают, а на Западе он знаменитость. Алик с ним тесно сотрудничает и вообще чуть ли не приятельствует.
Экселенц откинулся на спинку стула и взял кофейную чашку.
– А что будет потом? После стажировки?
– Э, мой дорогой!.. – экселенц коротко рассмеялся. – А стоит ли так далеко заглядывать? Еще надо уехать. И там еще надо себя показать… И я, кстати, не могу гарантировать, что ты Алика устроишь! У него высокие требования к сотрудникам. Это я тут с вами нянькаюсь… Тебе придется ох как потрудиться, чтобы Алик тебя зауважал.
– Я понял, – сказал Дорохов. – Алексан Яклич, скажите откровенно: зачем вы этим занимаетесь?
– Теперь моя очередь переспрашивать. Чем я «зачем» занимаюсь?
– Устройством моей судьбы. Ведь не предполагается, что я в Нью-Йорке буду работать у вас? Верно?
– Не предполагается, – экселенц покачал головой, седая прядь закрыла бровь. – Ты будешь работать у Алика. А если я в тебе не ошибаюсь, если у тебя характера и таланта хватит – то в перспективе будешь работать сам по себе.
– Значит, я вам больше не кадр, не помощник… Тогда зачем вы устраиваете мой отъезд? Вы Свердлова просили за меня…
– Прими мои хлопоты как акт человеколюбия, – спокойно сказал экселенц. – Я тебя люблю, не хочу, чтобы ты пропал в стране дураков. Сам я уеду, это вопрос полугода. У меня два варианта. Фрайдман приглашает в Мэриленд. Стоукс осенью принял позицию в Сан-Диего и приглашает меня туда. Скорее всего, я поеду в Сан-Диего, – экселенц мечтательно прищурился. – Всегда мечтал пожить в Калифорнии. Серфинг, роскошный климат… Шучу. Короче говоря, меня здесь скоро не будет, Мишка. Ты способный парень… Но один ты не потянешь. Прокряхтишь в мэнээсах до старости. А в Штатах не пропадешь. Там надо заниматься только наукой, и будет тебе за это честь и хвала… Давай еще по рюмочке. Нравится «Бифитер»?
…испросил у Светония пятидневный отпуск. Мама прислала письмо. Он за всю свою жизнь получил от мамы три письма. Два письма она послала, когда Севела был в институции, – поздравляла с почетной стипендией Иоппийского лесоторгового союза и с получением романской дипломы. А в третий раз мама написала, когда он вернулся из Самарии, от Элеазара. Почему она тогда ему написала? Кто может ответить? Он вернулся из Самарии, верной гибели избежал чудом. Зелоты не распознали его, и Никодим выручил, вовремя вывез. Он вернулся в Ерошолойм, и каждая жилка в нем тряслась, каждая мышца. Все в нем стонало, болело от непереносимого напряжения последних недель. И за каждым углом мерещилась смертельная угроза, он в темную комнату заходил, сжавшись. По ночам кричал – Ида пугалась, обтирала его мокрым полотенцем. И вино не помогало – он пил вечерами до одеревенения, его рвало, наутро он мучился поносом, зад жгло и саднило. Но вино не давало забытья, не давало отдыха, словно страшная опасность еще стояла за спиной, словно в любой миг ему могли перерезать горло, заколоть во сне, запытать до смерти, под гогот богопослушных молодцов… И вот тогда-то он и получил письмо от мамы.