Перголезе – самый последний, но тоже ненужный поэт, и по веревочной лестни-
це можно в такое небо, где не едят барашков, а красное… ну хурму, и попроси о
милости ну вот хотя бы Феба, или воздастся многое только не по уму.
58
Mutter
und Musik
Лепесток
Кристина со станции Zoo примеряет фату и платье, ich weiss nicht, was soll es bedeuten, вчера прислал смс-ку, и ничего теперь не желаю знать я, если толь-
ко уменьшить резкость, не так вот резко, но зато ты нравишься моей маме, три
языка совершенно здесь не помогут, в жизни нужны глаголы, и натуральный за-
гар закрывает пена, и остаемся в раю голодны и голы. Смотри в себя, выращи-
вай салат-латук и надежду – что-нибудь непременно вырастет, птицы оставят
гнезда, улетят на юг, я скрою в себе невежду, разовью способности, буду гадать
непросто – любит-не любит, к сердцу прижмет, зато ты думаешь много, зато ты
список кораблей дочитаешь до половины, потом удивишься точности и равно-
весью слога, потом случайная мель, или может – льдины. Зато ты нравишься
одноклассникам, они стерегут корзину, всё останется непрочитанным, чистым
письмом химера, вот корабли приближаются, ты убираешь льдину, хотя пони-
маешь – это уже не мера, все выходят на берег, едят пломбир и молчат, вырав-
нивают поверхности, ставят каркасы зданий, находят пустые норы и садят туда
зайчат, Кристина варит лапшу, избежав страданий.
Лепесток
59
Зеленая кружевная перчатка
Меня зовут Вера, я верю в Блока с двенадцати до четырех утра, даже сила
тока и напряжение в этой сети устремляется в никуда. Мой рост сто семьдесят
три сантиметра, я сижу в «Шоколаднице» с Мартой Кетро, пью чай и в себе от-
крываю недра, тонально блестит руда. Пишу тебе с Мартиного лэптопа: «Не
думай, что это почти Европа, могла бы стать я кустом жасмина (перечеркнуть
«укропа») в театре Но. Себя краду я здесь то и дело, мигает лампочка – всё сго-
рело, в каком кругу, где бело и бело, застрял давно. Читаю письма – следы сан-
скрита, скучаю в пригоршне общепита, не от любви, но всё крепко сбито, уйди в
себя, потом, вернувшись, открой мне двери – я засыпаю с кровавой Мэри, ми-
гает лампочка – мы сгорели, себя любя.
Вере Павловне снится десятый сон – с двенадцати до четырех утра в «Шоко-
ладнице» с Мартой Кетро, вдруг заходит она – Незнакомка с посохом из ливан-
ского кедра (нет, посох ей не идет), сидит за соседним столиком, перья павлина
колышутся – сила ветра в этом районе слишком значительна, пламя стирает лёд.
Вера Павловна пишет с Мартиного лэптопа, и завтра под вальсы Шнитке черкну
пару слов ей – держаться на нитке, страницы листать и летать. А вот примечание
о Незнакомке, здесь мелким шрифтом на самой кромке, но звуки трения слиш-
ком громки, молчание – благодать.
А я та самая Незнакомка, редактор текста, пишите громко («дышите громко»
сказать хотела apres moi). Они сидят здесь – табак и дьявол, и кто здесь правил, без этих правил не быть им рядом, но я купила на них права. Я сижу здесь с ли-
ванским кедром, Вера блуждает по темным недрам, а тот, кого назвать невоз-
можно, пишет и спит. А завтра кто-то из них проснется и к новому миру прикос-
нется, себя потеряет, потом найдется, the morn will come and the meat.
60Зеленая кружевная
перчатка
Оливковая роща
Мистер Пруфрок курил кальян в британском доминионе – сердце красавицы
склонно к изменчивым отклонениям от оси, пигмеи несли ему сахар-сырец, он
уже помышлял о короне, примерял горностай, а пигмеи твердят: «Откуси». Он
доставал из ловушки безвременья только зубные протезы – память от сахарной
пудры врастала в коричневый грунт, чтоб никого не забыть, он читал наставле-
нья Терезы – вера есть мера любви, исторический бунт. Пусть все дети и двор-
ники Британской империи читают мои сонеты о лилии в долине и пространстве
ночных дорог, пигмеи несут птифуры, по моде ночной одеты, мода есть мера ве-
щей, исторический Бог. В классе восьмом вдохновение точит твои софиты, рас-
поряжаться здесь как дома, как в метрополии, зря, высыпайте шашки обратно в
стол – вы уже убиты, искупая чужою кровью и над добром царя – чужое добро
родней своего, кто бы мог сомневаться, право, пусть все дети и дворники Бри-
танской империи учат правила нашей игры, пигмеи приносят ломберный стол, слева Бог и мое право, справа какие-нибудь неусвоенные миры. Мистер Пруф-
рок любит мадам Люсинду, она читает мисс Остин, раскладывает пасьянсы – то
Джон выпадает, то Джим, наш общий мозг временами бывает костен, но все-
таки верен и вечно нерасторжим. Пусть все дети и дворники Британской импе-
рии станут большим пигмеем, приносят сахар-сырец и варят качественный ра-
финад, если сгорим, то хотя бы себя согреем, рядом находится ВДНХ – безраз-
мерный ад.
Оливковая роща 61
Зарубежная поэзия
Дорогой месье Тургенев, вот маникюр на дому предлагают дешево, бабочка
из улитки никогда не родится, их съела моя Му-му, и жители здешних имений, ночью зарыв пожитки, отправились прямо в рай, где всем танцевать канкан, се-
годня варить буайбес велела мадам Полина, а вам откуда помнить, но был же
причетник пьян, не всё же дешево – только слова и вина. Мадам Полина глядит
на обложку – опять Монтень, ну надо было в школе учить французский, в сло-
гах плутая, но как всегда не сложилось, Ванечка, бог мой, лень, ну ты подумай, какая грамматика, я живая. А вот еще переводы из Гейне, но это уже не слог, хо-
дить босиком по отмели, верхнюю до срывая, если бы ты был мой, совсем ниче-
го бы не смог, ну выучил азбуку, выпек три каравая, а здесь приходит серафим, вырывает тебе язык, вставляет свой камертон в хроническую трахею, и ты пони-
маешь, что грех твой уже велик, ты равен яблоку и равноценен змею. И ты пони-
маешь, что расточаешь яд на тех других, которым не нужно яда, ну выучил аз-
буку, буквы стоят подряд, никто не выбьется на миллиметр из ряда. Кому при-
знаться – я же не знаю нот, и в свой черед расписки твои скрываю, какие цифи-
ри, Ваня, подайте йод, а рана в горле зарубцевалась к маю.
62 Зарубежная
поэзия
Обозначенное присутствие
Ей всегда по утрам не хватало хлеба, приходилось спускаться один квартал, ибо жизнь была пуста и нелепа, и рассвет над городом слишком ал. Ей всегда
по утрам не хватало джина, гладиолусов или морских солей, эта жажда крови –
почти причина, уходи отсюда и не жалей. Ибо жизнь была пуста и нелепа, двор-
ник крал облигации на трюмо, выходила из дома и шла до склепа, а потом об-
ратно, вот так само всё должно, наверное, разрешиться, генеральской дочери
важный вид, кашемир развит и стальная спица над огнем, как лист, партитура
спит. Ей всегда по утрам не хватало слова, выходила на улицу – дворник здесь, существую, значит – пишу вам снова, и еще сто грамм корнишонов взвесь. Ты
проходишь с этой крупицей в желтом, на других не смотришь, они молчат, ну
еще один оказался чертом, накормил говядиною зайчат, ну еще один словно
мелким бесом, на прилавке нежится свежий бри, посмеяться хочется над про-
цессом, над своим забвением, говори. Эта память девичья здесь в упадке, во-
лос долог, да безответен ум, корешки твои были прежде сладки, а теперь верш-
ки вычитать из сумм. На туманность крашеной Андромеды не накинешь больше
чужой платок, здесь бесплатный суд, а еще обеды, а еще традиция между строк.
А еще трагедия, песнь косули, а еще какой-нибудь небоскреб, ну пришли мо-
лочники, все уснули, каждый зритель что-нибудь да огрёб, каждый видит сон
о своей Маргоше – покупает в лавке двойной букет, на проезжей спать никому
не гоже, только мест других на странице нет, потому что жизнь не была нелепа
– просто где-то теплилась на столе, ей всегда по утрам не хватало хлеба – осты-
вает хлеб на ее золе.
Обозначенное
присутствие 63
Самое доброе сердце
Думаешь: «Ну и не пей вина, Гертруда, истины нет в «Божоле», вчера захо-
дил Пабло, принес беарнские артишоки, теперь корешки валяются на земле, а
к корешкам морозы порой жестоки, хочется вырыть могилу или взобраться на
Сен-Сюльпис, обозреть оттуда окрестности, есть сгущенку, потом вернуться на
землю – сделать себе сюрприз, я мыслю изысканно и несказанно тонко». Фре-
кен Юлия думает: «Ну неужели меня действительно нет, неужели меня приду-
мал тот господин в шлафроке, когда наливал коньяк после завтрака, ставил его
в буфет, а к коньяку морозы бывают порой жестоки». Генрик думает: «Нет, к со-
жалению, вас придумал совсем не я, истеричные дамы, что падают в обморок в
пьесах Брехта, или как там его, все равно у меня семья, и себя обозначу я несо-
размерным «Некто». Думаешь: «Новые бездны нужно пытаться в себе открыть, до четверга осталось немного времени, дальше – больше, нужно достать ло-
пату и равномерно рыть, неврологический диспансер, оккупация нашей Поль-
ши». Фрекен Юлия думает: «Как мне любить себя, как не заходить за эту линию, вечно ходить по правой, как геройствовать в рамках текста, других губя, и не-
смотря ни на что всегда оставаться правой». Генрик думает: «У Сократа не было
«Божоле», поэтому он разводил цикуту в гашеной марганцовке, пусть это автор-
ский вымысел – в нашей густой золе водятся черви – немыслимые концовки, те-
атр для всех и ни для кого, плата за разум – вход, нет, что-то я путаю, правда, не-
когда разбираться, правда, двери закрыты, никто сюда не войдет, жителям веч-
ности страшно за ручку браться». Ну как можно быть поэтом, откуда такой изъ-
ян, новая темная радость чужого крова, нет, почему традиция, и ничего не пьян, просто выходишь на улицу – краденый мир, всё ново. Думаешь: «Хочется здесь