поставить банку для дождевых червей, саму себя окружать теплом, саму себя
подцепить на удочку и положить сушиться, и притвориться лучше, чем в жизни, тоньше, полней, живей, нарисовать свой город – кажется это Ницца».
64
Самое
доброе сердце
Кофемолка
Жан-Луи Давид хотел рисовать Марата, смотрел на сепию, кобальт, лазурь, а Марат угрюмо вспоминал, что в парламентских прениях стойкий отёк когда-
то получив, при искусственном освещении не выходил из трюма, этот чердак-
каюта, когда-нибудь нас с тобою, к божественной смуте примешанных, не раз-
бирая даты, с парохода чужой современности сбросят вниз головою, чтобы
жить в ожидании премии или уже зарплаты, Шарлотта строчит платок, опосты-
левший тёрн сливовый. В мире много пустых случайностей, если, других жа-
лея, душить его чем-то другим, ну испортишь кисейно-новый, никто не поймет,
«Черт бы взял тебя, Галатея» - напишут в углу, так мало подрамников, не поме-
стилась снова, покупает индийскую пену и соль морскую для ванны, какая раз-
ница мне – вначале ведь было слово, и потому с тех пор слова не в пример че-
канны. А платье нужно старое, сверху еще передник, Марья Ивановна, можно
растить алоэ? Этот живой мертвец – немыслимый привередник, каждое утро
смотрит в толпу и ищет лицо другое, которое можно бы возлюбить, как плоть
свою, несуразно, греть ее перед сном угольями, и, лелея, верить, что это ты. Но
я ведь на всё согласна и берегу кинжал на птичьей груди, как змея. Носи в себе
свою смерть, а я рисую так быстро – она войдет, поднесет тебе список, они ведь
уже убиты? Можно мне вас любить тихонько, а пост министра не бывает пустым, в прихожей грустят Хариты. Не поднимайте глаз на меня, читайте как можно
дольше, храбрым в своем безумии некуда плыть отсюда, если я выйду отсюда, хочу непременно в Польше дом с мезонином – могу же я верить в чудо. Он от-
крывает конверт без адреса и без марки, красивые девушки часто безграмотны
свыше меры, Жан-Луи Давид – классицист, потому застывают парки, и крадут
из буфета фарфор онемеченные химеры. Можно мне вас любить – я не просто
стальная дева, чудо из Нюрнберга, выжжена темной хною песня моя, начина-
ется песня слева, но вы медленно тонете, чем-то подобны Ною, и погружаетесь
в эти воды – больше я не увижу, как покидает душа пределы привычной плоти.
Жан-Луи Давид посмотрел на холст и увидел простую жижу, и достал кинжал, чтобы жизнь свою оправдать в работе.
Кофемолка
65
Сказка о поисках счастья
После войны за испанское наследство остался чайный сервиз, Ванессе нет
двадцати, поэту полвека скоро, мы сидим на горе и, конечно, не смотрим вниз, иногда на землю летит перо с моего убора, внизу продают настурции и кара-
мельный яд, Уайльд редактирует ежедневник модных новинок рынка, огни
большого города, кажется, не горят, и под периной горошина, в сердце льдин-
ка, скудный свой поэтический минимум выказать всем готов, Ванессе нет еще
двадцати и слушатель в ней пристыжен, дворники сыплют соль и ловят сачком
котов, никто здесь не сетует из-за нехватки вишен. После войны за испанское
наследство остался колбасный цех, несколько рюмочных и дорогих гостиниц, старая искренность, что не одна для всех, нужно горчить – и получишь боль-
шой гостинец, так полагает Ванесса, но всё-таки тихо спит, пока поэт говорит о
пользе просодий для жизни, ей снится белочка, зебра и Айболит, и высокая ель
– хоть вниз головой повисни, а что такое в любви – ну ничего ведь нет, разво-
дишь марганец и получаешь что-то. Плохой пример – говорит на это поэт, ввя-
заться в это глупо без антидота, ну получил наследство, столько крови пролил, теперь сидишь на горе с Ванессой в очках и с прядью, листаешь словарь неиз-
вестных рифм из последних сил, и лунный серп бледнеет над водной гладью, она кивает – это и есть поэзия, что еще за рожна нужно читателям приложений
(роман с продолженьем в скобках), и раскусив печеньице, стану тебе нужна, и
привезут две партии нам в золотых коробках.
66
Сказка
о поисках счастья
О любви
Она пишет: «Чертовски хочется, чтобы меня хоть кто-нибудь ждал – мы бу-
дем вместе жарить яичницу на экваторе, пить Chivas в застенках МУРа (послед-
нее точно для рифмы), так нелегко сохранить присущий тебе накал, и на всех
восклицательных знаках никнет клавиатура».
Она пишет: «Своим присутствием ты вдохновляешь меня на скандал, и дай-то
бог из меня получится строчек двести. Зачем-то хочется, чтобы ты мне верил и мыс-
ленно осязал, но это немыслимо – скоро мы пропадем без единой вести».
Она пишет: «Твое присутствие лечит и тяготит (всё это с пометой «лит.» все-
ведущим для приманки). И если мы пропадем бесследно, я предлагаю Крит, а
ты заменяй его на любые ближайшие полустанки».
***
Девочка думает: «Я могу прочитать наизусть “Duineser Elegien” и рубайят, я гу-
ляю по крышам, когда все спят, я в себе задушила фею. Я живу наугад три столе-
тья подряд, но птицы и камни опять твердят, что я не могу, никак не могу оказаться
ею. Она выходит из поезда и открывает рот, и произносит что-то приветливо и уста-
ло, и я начинаю думать – свершится сейчас, вот-вот, это последний ход, но слов
для меня не стало». Девочка думает: «Я выхожу из поезда и открываю рот, и за ще-
кой скрываю запретный плод, и что-то саднит маняще. Я думаю – это море, и если
построить плот, то все мы окажемся в темно-зеленой чаще». Иногда они встреча-
ются взглядом, но всё это суета, иногда цепляются локтем: «Куда ты идешь, не ви-
дишь?» Одна, другая, опять одна и совсем не та, но с другой стороны моста их ждет
свой бездомный Китеж. Давай поменяемся взглядами, будем взрослеть в метро, я
оправдаю твое доверие и научусь лучиться. Ты мне срываешь душу и смотришь в
нее хитро – там за подкладкою овощем спит синица.
***
Ассоль сообщает знакомым: «Я научилась стоически выживать – теперь ни слова
о нем из меня вам не вытащить и под пыткой. Я каждое утро желаю ему попутного ве-
тра и рисую морскую гладь, а потом вытираю пальцы салфетками с одеколонно-густой
пропиткой». Ассоль сообщает знакомым: «Я месяц питалась только солью морской, но
тем не менее мне живется и через силу сладко. Я каждый вечер желаю ему не делить-
ся своей тоской со мною, он думает – в женщинах есть изюмина и загадка». Ассоль со-
общает знакомым: «На самом деле он – это тоже, конечно, я, но только в другой проек-
ции, если вам так угодно. Мы с ним тряпичники и лоскутники, мир для себя кроя, зап-
О любви
нулись о занавес, где красовалось «годно до этого 67
места» и дальше еще чуть-чуть, уже
по инерции, чтоб не сказать похуже». Ассоль говорит друзьям: «Завтра нам отправ-
ляться в путь, что бы это ни значило в этой лазурной луже».
Заочное
Иногда попадаю в твою строку меж березок Семирамиды (на десятом пробе-
ле любимая Эрика выплеснет в небо злость). Вот моя последняя родина – карты
ее и виды, иногда прорастает овсом и в ладони пустая ость.
Иногда замечаю, что в этой пустоши глупо любить друг друга, и нет таких
оборотов причастных, которым себя взаймы, и Шоша не знает, когда просыпа-
ется в ней Мишуга и пишет колечками в небе чужое «мы».
Иногда замечаю вскользь – всё проходит и даже это, вот моя последняя ро-
дина – сумрак сентенций влёт. Иногда попадаю в строку, чувством пользы сле-
пой согрета – ты даруешь мне путь прямой мимо хода своих тенёт.
Даже это пройдет, ты мне скажешь – Шоша моя Мишуга, несмышленыши
редкие, всем нам в аду гореть до скончания века, потом воскресить друг друга
и, окутав руном, в небосвод запечатать клеть.
68
Заочное
Охлажденный мятный коктейль
Немного вина – наша вечность сдобна, имбирная кровь, сахарин, и скорбна
ее удивленная тень - от нас останется сонный глаз. И я не заметить себя способ-
на (в прихожей темно и душа утробна), и в наши увитые тюлем окна заглядывал
Волопас. И ты отрезаешь меня без мяса, и в лужице рифмы живая масса займет
удивительно много места, нам тесно – подходит тесто. Оно заполняет пробелы, поры, и мы покидаем себя, как воры, меняемся тенью, убранством стихов, и де-
лим убогий улов. Цепляйся за эти знакомые числа (на небе темно, а под кожи-
цей кисло), а небо и плод поменяешь – не съесть нам то, что исчезло, но есть. И
я вырываю тебя из грядки – нам долго твердят, что остатки сладки, так хочется в
сердце твоем истлеть, потом превратиться в медь. А все-таки нам это, видимо, снится, мы тоже хотим опериться, как птица, взлететь неуклюже – в соседском
окне «Ты помнишь ли, друг, обо мне» поют с соблюдением ритма и тона, и но-
вая поросль выходит из лона земли, и к чему нам еще ни стремиться: мы – бе-
лая чайка, бесплотная птица.
Охлажденный
мятный
коктейль
69
Хрестоматия
Незачем вам больше читать Троллопа, грачи прилетают в среду, нужно вы-
звать настройщика, выправить пианино, разминайте пальцы, играйте Черни, скоро и я приеду, а Троллоп – век девятнадцатый, пишет длинно. Незачем вам
писать от руки, но можно на ремингтоне выстукивать мне, что любовь обрела
Катулла, пустота обрела Емелина, дальше в таком же роде, полагая, что смерти
нет, не смотрите в дуло. Незачем вам говорить: «И я в своем теплом теле, как в
безвоздушной комнате, герань и тюль с бахромою», иначе скоро на самом деле
приеду, всякая живность становится очень злою, а иногда печальною, ах, Фели-
ция, лето, все инструкции прячут на обороте, и возвращение – вовсе уж не при-