мета, вы голодны и опять не о том поёте. Незачем вам больше читать Троллопа, все герои с повинной приходят, отчитываются за прожитой отрезок, а он опять
не ограничится половиной, автор, что с него взять, и бывает резок. Незачем, сидя в поезде, считать грачей и стаканы, странные разветвления необретен-
ной мысли, нужно отформатировать сколы, соринки, раны, незачем-незачем, с
вами теперь зависли, и только Троллоп на сто двадцатой странице, пачули ви-
тают в поезде краденым ароматом, а вы наконец увидели и уснули, и ходите по
миру в воротнике измятом.
70 Хрестоматия
VIP-театр
Пергидролем намазать локоны, словно ты Марика Рёкк, больше на правый
висок, луковку ухватила, другие уцепятся за подол и на что ты меня обрек, на-
учил говорить по-немецки и запинаться мило jeder fur sich und gegen alle mein Gott, красная-красная веточка недорогой рябины, устным преданием развлека-
ясь на Новый год, ценишь свои нелепые половины. Можно сложить из них По-
тешный свой городок, это сплошная линия и Ледяная дева, ветер срывает карка-
сы, ветер к тебе жесток, лучше висок, который сегодня слева. Ангел-хранитель
Марики, маленький ангелок, птенчик нашкодивший в школьной своей прока-
зе, ветер опять бывает к тебе жесток, слаб голосок твой на Александерштрас-
се. Это совсем другая девушка, плоская, словно лист, просто двухмерная, де-
вушка из картона, только зрачок бывает порой искрист, но не сейчас, так быва-
ло во время оно. Сидит за прялкой и думает: «Ну и на что ты меня обрек, забрал
помазок, смягчающий гель и бритву, ну потом фонарь, аптека, не прав был, ко-
нечно, Блок, до всех сражений мы проиграли битву». Просто сидим на реке ва-
вилонской и сливовицу пьем, этим велели кланяться и подарили грифель, ну а
у нас нет прошлого, нас не возьмешь живьем, после опишет какой-нибудь но-
вый Вигель.
Твоему народцу предписали идти в Воронеж, губами калеными припечаты-
вать краденый поцелуй, но ты понимаешь, что их в себе не схоронишь, сколь-
ко о вечном невозвращении ни толкуй. Без разрешения в память твою проник-
ли, Бог сохраняет всё, даст Бог – и их сохранит, или не даст, ты себя изымаешь
weekly, в сердце стучит оприходованный карбид. Бедный народец, себя ради
рифм тираня, сонм городских сумасшедших изображает здесь, бедная девоч-
ка в доме Отца, Аня-Аня, под абажур, под зеленую лампу не лезь. Золото ры-
бье пастушечье в красном фонтане, библиотечная участь и книга на день, блуд-
ные дочери пишут сердечное Ане: «Лучше в горошек зеленое с розой надень».
Бедный народец, песочные замки разрушив, скуку смертельную детям приро-
ды привив, смотрит на мир из желтеющих матово кружев, крив и прекрасен, но
больше, наверное, крив. Ты их судьба, бесконечно томящая Аня, пишешь им
росчерки из-под чужого пера, миф и судьба погибают, друг друга тираня, чер-
ная бездна, большая пустая дыра. Некому верить 71
в тебя, кредиторы под окна
пони троянского волоком приволокут, вновь пустота, чем заполнить ее я спо-
собна, черная кровь, вороненая сталь или жгут. Твоему народцу велели смо-
треть неотрывно, каждую каплю два раза считать за окном, ты не придешь – это
ливень и прошлое дивно, руки дрожат, закрывая прочитанный том.
VIP-театр
Дети Нового мира не любят оплошности флоры, придумают рифму, потом
другую, потом еще и не ту, или создай себе персональный ад, или иди в об-
ходчики путей сообщения, выращивай помидоры, окучивай капустные грядки, играй в лапту. Или создай себе персональный ад, или читай на openspace о по-
становке Корнеля, Жанна Самари в роли невесты Сида декламирует Родионова
или спит, а ты думаешь – ну и мели, дольше века твоя неделя, столько накопле-
но святости и золотых обид, можно писать о закате Европы или уже о расцвете, расцвечено алым что-то в предсердии и саднит. Жизни такие просторные стяну-
ты здесь, мы дети, и заливаем оловом краденый аппетит. Или создай себе пер-
сональный ад с капканами Саус-парка, или опустошай кормушки для замерз-
ших в руке синиц, повторяя: «Всё в руце Твоей, а мне почему-то жарко, нет окон
в доме Твоем и несмазанных половиц». Совсем ничего нет, даже наполовину, пишу себе гусиным пером, чтобы потом не забыть, чтобы, когда наконец-то себя
покину, меня покинула страсть к вязанию, рук бессловесных прыть. Или создай
себе персональный ад, или вари окрошку, заведи сиамскую кошку или нового
близнеца, будем письма писать, будем верить и ждать понарошку, будем пить
«Золотую осень» с замыленного лица.
В этой стране нужно жить долго и есть овсяные хлопья, поднимать гантели на
два килограмма и ежедневный кросс, в банальную цифру тридцать семь плюс-
минус десять, холопья поступь твоя – ты думаешь, на подоконник бос. Чем там
закончилась эта история, бедная Эрендира, фата из старого фетра, нет, Фетом
был полон сад, в этой стране из подложных молекул мира выживший Лермон-
тов, чтобы не нарасхват, чтобы не в передачах об НЛО в Можайске, как я лю-
бил вас ранее, боль превращая в скрип, будем теперь томительно мы говорить
по-райски, нет, я совсем не песенник и ко всему охрип. В этой стране нужно по-
строить сруб между банком и зоосадом, ну выхожу один на дорогу, в двадцать
два петля – моветон, это высокая ель, высокая роль и рядом никого не долж-
но оказаться, какой-нибудь просто «он», и тьма объяла его, проглотила, как
рыбу фугу, совсем не поморщившись, водкою не запив, радость невоплоще-
ния, мы не равны друг другу, просто один петляет здесь, ну а другой – в курсив.
Даже чужой и беленький (кто вас полюбит черным), даже родной, не выстра-
дав что-нибудь по уму, пишет характер правильным, правый мизинец – вздор-
ным, текст обрастет решетками, всех заточив в тюрьму, и в какой-нибудь глу-
пой щели лежит золотая пуля, из тех, что поднимешь – и тут же кладешь в кар-
ман с пиететом какого-нибудь афериста Феликса Круля, в новой стране допол-
няя список полезных ран.
72
Улицы этого города намазаны канифолью, в переходах продают подснеж-
ники по бросовым ценам, семечки и урюк, по утрам приносят Кундеру к остыв-
шему изголовью, «Вальс на прощание», больше не будет читательских мирных
мук. Ты говоришь ему, что совсем не похожа хотя бы и на поэта, ни на кого со-
всем не похожа, не обладая средствами идентификации, достаточными в пути, думаешь – смертных спасает белково-сливочная диета, жду ли чего, надеюсь
ли – просто вперед лети. Улицы этого города намазаны мармеладом, муха-
цокотуха за самоваром проводит неспешный век, жизнь казалась теплицею, по-
сле казалась адом, стройками века насытившись без Колизеев-Мекк, сковоро-
дочным шкворчанием маленькой злой души, буквы ложатся правильно и не ло-
жатся косо, всё остальное сладится – только вот не пиши. Только вот не записы-
вай мысли вдогонку о детстве Тёмы, а был ли мальчик, а мальчика не было даже
на отворот, красный цветок распускается, не размышляя, кто мы, сердце щипца-
ми для сахара медленно достает. Самое сладкое сердце получит приз «За уми-
ление без надежды», получит пыльную ладанку или нательный крест, ножи и
вилки роняют маленькие невежды, и ты понимаешь – никто тебя не доест.
VIP-театр 73
Опыты
Она не снимает трубку, лень читать “Cosmopolitan”, говорить о салатах в чате, пятнышко новой любви расползается заревом, скучно в недрах cal -центра, вся ты
прекрасна, любимая, что там еще вам, нате, здесь ведется запись, сейчас закончит-
ся лента. Если ты несешь свет, он озаряет всё, если ты несешь мрак, он поглоща-
ет так же, на границе между Иерусалимом и Афинами черная соль ее, мораль без
басни для каждой вечерней стражи. Она не снимает трубку, наверное, просто спит, а в трубку просят продлить срок хранения, вынуть гвоздь из айфона, приходит на-
чальник отдела, за ним левит, к окну наклоняется древа познания крона, нет, дре-
во познания сухо, известно ведь нам давно, вся ты прекрасна, любимая, до послед-
ней клятвенной точки, но что с этим делать, непонятно же все равно, и древо роня-
ет на каменный пол листочки. Приходит начальник департамента, просит накрыть
на стол, вынимает букет и кролика из-под газового покрова, она говорит соседкам:
«Король наш гол, и шить для него, и пальцы себе исколоть я, кажется, не готова».
«Чье это сердце здесь лежит на столе, нет души в твоих бланманже», – говорит на-
чальник с опаской, - «холод окутал нас, кто-то там починил реле, нет ли еще кол-
басы, ну такой вот, швабской?». Она не снимает трубку – начнут проводить опрос, как часто вы на завтрак дарите кошек ближним, иногда какой-нибудь респондент
понимает, что перерос, но с таким пониманием некуда, только лишним. Здесь про-
вал сильнее наших сил, закрываться должен опять, кто-то туда провалится по недо-
мыслию, сгинет, она снимает трубку и тщится себя понять, и сердце в руках, как со-
леная губка, стынет.
Береги дыхание для бубна и барабана, зеленый серп поднимается над Босфо-
ром, печет куличики белокурая донна Анна, каменный гость купил билет, он на пер-
вом скором. Порезала палец ножом для колки льда, приложила лёд к углубляюще-
муся порезу, когда он приедет, нужно ответить «да», для сохранения трех единств
обесценить пьесу. Когда он приедет, нужно ответить «нет», и для слуги соломы
швырнуть в прихожей, ну что ты сделаешь, если нас нет, мой свет, и кто-то обертка-
ми шелестит за четвертой ложей. Когда он приедет, нужно ответить “maybe, but not for sure”, и всё это по-испански, артикуляцию дожимая, ну что ты сделаешь – эти