смыслы в тебя крошу, любовь обездвижена смыслом в начале мая. Ну что ты сде-
лаешь, глупая, это не винегрет, по-человечески всех нас немного жалко, если поду-
мать, их тоже, конечно, нет, мяч утонул и сидит на ветвях русалка. А над Босфором
развевается серпантин, не то что крестик, хотя бы эмалевый, но в петлице, ну как
74
ты можешь верить словам и сидеть один в этом купе на сорок восьмой странице.
У меня был словарь Брокгауза и Эфрона тысяча восемьсот девяносто пятого
года, глиняные таблички (всё не списать на нервы), смешной человек не спит ни-
когда, Негода играет сестру совиной сестры Минервы. Отец построил музей, его на-
селил толпою, и снится ей сон в планетарном масштабе ровном, осторожный Сере-
женька, словно чего-то стою, нерастраченным почерком, верным и полукровным –
и не верьте себе, самих себя предадите прежде рассвета, всё здесь окутано мглой и
расцвечено петушиным, выбираешь самый прожаренный окорок – нет, у меня ди-
ета, и идешь на встречу новым большим машинам. Осторожный Сереженька купит
покрышки для «Мерседеса», распечатает новую книгу Прилепина или «Травник», Господь Саваоф выносит тебя из леса, и у кромки берет под расписку седой исправ-
ник. И куда тебе здесь – все дороги равно закрыты, Мариинская впадина жаром
пышет по четвергам, едят твою плоть бессонные прозелиты и думают: «Этот кусок
никому не дам». Смешной человек никогда не спит, «Кулинария для самых моро-
зостойких», растение жизни вырастишь, стоит ли корчевать, отец построил музей, ты не стоишь моей набойки, давай переставим мебель, ногами на юг кровать, Вся-
кий сверчок знает свой угол, и с этим совсем не споря, выращивать фикусы, верить
в график прошедшего дня, так было в Крыму, ад небесный под пенкою моря, во рту
своем ложкой серебряной магний маня.
Никого нам теперь не жаль – ваши пальцы пахнут левкоем, смотритесь в зер-
кальце ныне музейного Сарданапала, я буду хитрить и актуальных поэтов читать
запоем, а потом закрою флакон и подумаю – слишком мало. Пусть кто-нибудь на-
пишет что-нибудь об этом печальном звере, у которого даже кровь была недоста-
точно алой, он думал: «Я плохо верую, не получу по вере, а вдруг получу, но по вере
какой-то малой». В этом лесу шерсть свалялась и стала похожа на паклю, если поэ-
зия больше жизни, я вырос достойным трупом, можно кому-то завидовать, даже, наверно, Траклю, питаться кореньями, вечером – постным супом». Добрый мой
батюшка святцы повесил на стену, сверялся с календарем, когда выносить расса-
ду, поставили здесь меня, и куда же себя я дену, коршун-ангелолов пробирается к
нам по саду. Не знает сердешный, что некого здесь ловить, на миру и кровь не так
красна, и обиды проще, сестра-лисица мне говорит: «Осторожно, Мить, мы слиш-
ком долго не тонем в небесной толще, откроется прорубь и примет нас в теплый
мёд, будем барахтаться и мурлыкать напевы Хаксли, конечно, никто другой сюда
не придет, и спелый плод свалился в пустые ясли». Моя сестрица-лиса (филологи-
ческий факультет, увлечение астрономией и дисф 75
ункция лобной доли) утвержда-
ет, что вне ее достоверности нужной нет, ни покоя, ни представления нет, ни воли.
Никого нам теперь не жаль – ваши пальцы пахнут хокку о том, что осень настала и
нужно листать гречиху, я себя обреку на прочтение, так вот и обреку, украинская
ночь тиха, прислоняйся к лиху.
Опыты
On/Off
В саду, где цвели магнолии, встретили Агриппину, хотя совсем не магнолии, что-то цвело там вправе, у десятника был ненаточенный нож – его и воткнули в
спину, твоя мать не может быть женщиной – плоть подлежит расправе. Слиш-
ком много плоти и крови в городе этом, в тронном зале, в термах и лупанариях, храмах и катакомбах – отдай мне печень свою, всё главное мы проспали, кровь
застывает в жилах и к небу взывает в тромбах. Сейчас мы достанем коробку спи-
чек, как в детской книге-раскраске, сера промокла, кошка-кошка, твой дом го-
рит, слишком людно. Ох уж эти читатели – всё еще верят в сказки, ох уж эти нам
сказочники – любовь остра обоюдно. Так они здесь горят, пытаясь залить ром-
колой, о концентрации спирта в тельцах своих неуютных тщетно пекутся, земля
станет очень новой, даже отполированной – здесь они поскользнутся. Ты доста-
ешь изумруд – Карфаген не разрушен кем-то, кто хорошо знаком с географи-
ей, из-за того пригорка в наши глаза проецируют доброе, вечное, лечится. Ки-
нолента всегда об останках, сейчас вот, наверно, Лорка. Ты достаешь изумруд
– вокруг не холмы, а руины, что равноценно, в общем-то – глупо ведь ждать по-
дарка. Думаешь – все умрут, а целое половины – это особая искренность или
уже помарка. Эти люди не могут быть, рисуют водовороты, обещают начать всё
заново, выжать раба по капле, обещают глядеться в зеркало и, вопрошая «Кто
ты?», не повторять за собой идиотское «крибле-крабле».
76
On/Off
Бегство от волшебника
В этом пространственном соотношении рыбкой-бананкой плыви, улыбайся
от сладкой халвы, в мыслях о жизни тая, я не умею писать тебе врозь о тридца-
той любви, здесь должна быть особенно прочная запятая, и думает Шерри, что
нужно создать какой-нибудь masterpiece с ровностью позвоночника и василь-
ком в черепной коробке, так вот идет по поребрику, так и не взглянет вниз, чер-
ви твоей земли, неповадно чтоб было, робки. Думает Шерри, что мы в отве-
те совсем не за тех, а за каких-то совсем неприрученных, клавиши греют дико, и говорят, что эта невеста доктора – тоже блеф, существование не учтено, как
достаточная улика. Будешь таскаться с доктором по всем переулкам земли – в
каждом городе он создает себе девушку из первородной глины, ты думаешь –
это сценарий, наверное, Спайка Ли, неснятые платья и нерасчерченные карти-
ны. Плетешься за ним с мухоловкой, как ослик Иа, нужно создать Замоскворе-
чье, его населить народом, дешевеют духовные ценности, но дорога халва, твой
портрет излучает смирение с новым годом. В этом пространственном соотно-
шении Шерри встречает Лю, дарит ей книжку-раскраску о призраках прошлой
моды, муж говорит ей: «Я думал – тебя люблю, а теперь не припомню, откуда
ты здесь и кто ты». Лю принимает раскраску, сумочки и кульки, улыбается веж-
ливо, слушает и кивает, мы от себя здесь слишком недалеки, кто нас увидит, на-
верное, не узнает. Шерри думает – нужно создать какой-нибудь masterpiece, только другой, без Лю и без мужа-антифашиста, перешивает исподнее, словно
в семнадцать мисс, трет фотокарточки – всё здесь должно быть чисто, всё здесь
должно быть очень искренне и тепло, бредни и шерри-бренди по бездорожью, не научилась еще говорить «алло», скрадывать зло или вящую славу Божью.
Бегство
от волшебника 77
Маленькие трагедии
Я забираю последний пенни у лорда Джима и покупаю шляпу из мелкой со-
ломки цвета вяленой лососины (дополнив свои сбережения), думаем – связь
с этой жизнью нерасторжима, вот проехали дроги с рогожею сверху, за наши
вины никому не воздастся, кто может сравниться с моею Дженни с головой без
царя, и когда пора оприходовать кассу, я кладу ей на грудь папиросную ветвь
сирени и ставлю прочерк в графе «Доходы» согласно классу. Вот мы сидим на
пригорке и пьем портвейн, внизу идут пешеходы, несут свои челюсти со следа-
ми губной помады, мы их кладем на ладонь – в результаты своей работы слож-
но поверить, и мы уж порой не рады, что кости выпали так, плохо срослись и с
ветки упали прямо на дно серебристой чаши. Как вы можете здесь пировать, если все, кто проходит, метки, попадают прямо в стекло, разгребают осколки
наши. Кто может сравниться с Дженни моей, с этой дудочкой мертвой глины, ее
губы оттенка сурика, сердце… Что сердце наше – лежит в кармане, не дочитано
даже до половины, а ты думаешь – окончание будет намного краше. Я забираю
последний пенни у лорда Джима и бросаю его какому-то нищему – как же вам
тут не спится, и ты думаешь – связь порвалась, болтается, расторжима, поверяя
гармонию перьями, в горле застрянет синица.
Маленькие
78 трагедии
Русский Гамлет
Мой принц родился десятого января по новому стилю, топили довольно
скверно (его аналитик потом говорил: «Вы ветрены, как ягненок»), всех бед-
ных людей касается жизни скверна – построил дворец, посадил бор сосновый, с пеленок глядит на мать с изумлением (здесь поменял три буквы, чтоб поща-
дить тех редких читателей мнимую добродетель, кто удосужился выйти), ну, де-
скать, слыхали стук вы, это пришла Офелия, нужен еще свидетель. Это пришла
Офелия, девушка в кринолине, зверь из другой эпохи с корзиною провианта, знаете, вот специально для вас я буду писать отныне столбиком ровным, как
мера скорбей таланта в разнокалиберном тексте, любовь иссушает душу, пре-
вращает ее в парафиновый фрукт на веточке из сусала, и зверь морской выхо-
дит из нашей души на сушу, и говорит: «Прости меня, я писала», тем оправдала
всех на три поколенья вперед, на лысине князя Куракина черным пером сердеч-
ки, всему домотканое время, всему долговой черед, солнце взойдет и море сго-
рит от свечки. Для вашего блага построены мельницы и скиты, пещеры, столо-
вые, детские универмаги, в каком-нибудь томе мы станем с тобой на «ты», ис-
ход предрешен, отделение от бумаги. Внутри коробейник, сапфировый скара-
бей, какой-нибудь новый фасон истончив до трети, поставишь на стол с богома-
терью всех скорбей, она долготерпит и просто молчит, как дети, которым веле-
ли в угол, закрыв глаза, и всё, что вокруг, становится соразмерно дубовой раме, на раме горит слеза, почти бирюза, топили довольно скверно.