Русский
Гамлет
79
***
Никогда не хотелось расходовать жар на северные широты, и в декабре, Варвара, термометр треснул, бог весть, на каком нуле, абсолютный ноль недо-
стижим, в журналах вот тесты – кто ты, какое растение или животное, свет вы-
ключают в шесть. Из всей женской прозы мне нравится только Нарбикова, да и
то всегда не по делу, приходится вязать новые шарфы, вечно жить на ветру, че-
рез несколько дней повесить на дверь омелу, через несколько лет вернуться до-
мой в Тарту, и в театре кабуки висят на заднике черные рыбки Климта, рожден-
ной актрисой театра кабуки уже не отмыть лица, побежишь за ним и в пролете
лестничном крикнешь, что будет с ним-то, ничего возможного, белые лилии и
ленца, и не нужно отражаться во всех поверхностях, и речистым не нужно быть, за словом не лезть в кушак, здесь песок и соль, и искусство не будет чистым, ни-
куда не падаешь, всё остается так, как было раньше, осенью, что-то ведь рань-
ше было – она надевает чулки, выносит кисти во двор, друг дома приносит хо-
зяйственное по 10 копеек мыло, во взгляде его печальном немеет любви укор, они лежат здесь рядом, не хотят, чтобы было забыто, греют мягкие кисти, пря-
чут в чулан холсты, а память – это пепельница или густое сито, и в будущей неиз-
вестности мы будем опять на «ты». Не думай, что я плачу здесь, орошаю блокнот
слезами (хотя это обычно так и бывает, когда в столбик всё про одно), если мы
что-то строили, то разрушали сами, и у туннеля светлого тоже бывает дно. Она
надевает чулки и зовет его в «Кофе-хаус» выпить глинтвейна, после двенадца-
ти, когда все потенциальные свидетели спят, они вспоминают детство и пьют ке-
лейно, потом стыдливые ангелы выключают видеоряд, если это просто сказка, былье под катом, тогда вообще ничего не было, и сказка – ложь, ты не пишешь
мне сообщения, и курсор не сочится ядом, ничего не оставлю я там, и небывше-
го не тревожь, а если всё это правда, никуда ее не приладить, не использовать
в сочинении годовых отчетов-поэм, я хочу быть смешной и глупою, я хочу твою
руку гладить, на щеке твоей после холода оставлять свой тональный крем.
80
***
Если бы я не была пьяна, то запомнила бы – твой любимый Летов, а не тот
голубой тюльпан на Новослободской за пять минут после марта, я не буду же-
ной поэта, какая жена у поэтов – не напишешь тебе посвящение, это напрасный
труд. Не узнаешь себя ни в ком – разве все они ей писали, прижимали к сердцу
холодному натощак, а потом получалась одна баллада о черной шали, да и то
сокращенная, в переработке, так. Я совсем не умею вычеркивать, я тебя грею в
плоти и крови своей, разбавленной сургучом, и никто не скажет – куда же вы все
идете, там вы все опять останетесь ни при чем, и никто не прижмет тебя к сердцу
холодному за обедом, не расскажет о том, что Новиков умер сам, а другие тоже
ушли, не сказать, что следом, неизвестным образом, в пудинге стынет plum. Как
мы думали, что токай и немного сыра, и стихов немного, французский эпиграф
врозь, что за час до марта было немного сыро, ничего объяснить друг другу не
удалось, а потом тем более слов не хватало, крестик потеряет кто-то в постели
моей с утра, остальные могут, умеют вот как-то вместе, и словесный сор не сы-
плется из нутра, ну а мы друг друга просто закрасим белым, и смотреть на звёз-
ды больше не захотим, никогда не знала, что делать мне с этим телом, а тем бо-
лее – с телом родным, но таким чужим. Ну а ты, наверное, знаешь, но тайна эта
велика есть и непривычна для наших глаз, ничего никогда не получится из поэ-
та, и простить ему это придется на первый раз. Как мы думали – просто токай и
немного сыра, никакой конкретики, скучная жизнь внутри, остается бумага, бу-
мажная роза мира, и хороший ластик, прости меня и сотри.
81
***
Евочка-Евочка, черная девочка, кружево кроит Лилит, вечером греет, как
тминное семечко, утром душа не болит. Евочка-Евочка выйдет на улицу, взгля-
нет на снег и вздохнет, где твоя гордость и хватит сутулиться, в общем, любовь
– это гнёт. Бросил одну – ей огниво холодное греет обеденный стол, дети, стихи, домино, несвободное слово, и гол твой сокол. Бросил другую – и что ей останет-
ся, снег и престол за окном, яблочный джем. Если б только красавица. Лучше бы
был незнаком. Лучше бы мышку держал, не завидую, тексты Карин и Маргош, эту заварку, до вечера спитую, выбросить вон, не хорош, но и не плох – просто
что-то знакомое, что-то родное до слёз, и от любви наступала бы кома, и не про-
сыпался Делёз. Лучше бы сразу оставил на улице или в чужом терему, Ницше
любить, молча верить Кустурице, зайцев жалеть и Му-Му. Только вот нет, нуж-
но, чтобы холодное стало горячим на миг, слово «люблю» настоящее вводное, не отрываться от книг, окна закрыть, не смотреть телевизоры или навек замол-
чать, в море уйти, записаться в провизоры, всюду молчанья печать. Будет Лилит
за большою дубравою к вечеру печь калачи, и никогда не окажешься правою, что тут – молчи ни молчи, время уйдет, станешь скучною липкою, станешь пар-
ным молоком, текстом сплошным и помаркою липкою, в горле твоем снежный
ком, как мы тогда целовались на пристани, пили почти для души, царство свое
заложить ради истины, ты говорил, что пиши – всё обязательно будет красивое, всё обязательно вдруг, липка окажется тоже оливою, снегом окажется луг. Как я
тогда ну почти успокоилась, волны, штормило сполна, пишется наискось, жимо-
лость, стоимость, даже себе неверна.
82
***
Здесь прохладно и сыро, как в атласе «Мхи России», тосковать бы на мягких
лапах, к себе маня, ничего не деля, потому что всегда четыре, только ты один не
захочешь любить меня. У каждой любви должна быть структура – завязь, кон-
цовка, натуральные бантики, солнышко красить хной, я умела бы так, только
мне за себя неловко, несмышленое плавится – разве денешься в этот зной. Разве
в этот зной земной за тобой собраться, открывать консервы «Завтрак туриста»
зря, было две мечты, но они, как всегда, разнятся, было две мечты, озера, по-
том моря, только ты один не захочешь, на сцене душно, если верить ремаркам, здесь роняют на пол платок, а потом все встают и уходят единодушно, у подъез-
да жестокий мир и томатный сок, только ты один не захочешь мне выдать про-
сто тридцать капель этой радости нутряной, никуда не расти, избывая болезни
роста, и холодное солнышко красить красивой хной, никуда не идти, просто ве-
рить, что всё сложилось – эта жимолость тонкая, тонкий словесный ряд, никог-
да не понять, за что мне такая милость, и такая малость, и все корабли горят.
Здесь прохладно и сыро, как в атласе «Мхи России», и немного пепла, чтоб луч-
ше трава росла, ежевика тоже, потом вспоминать о Вие, о чужом спасении ма-
леньком ото сна. Я себе ясна, как книга из Арамеи, так что глупо что-то здесь го-
ворить другим, на седьмом холме совьют свои гнезда змеи, на какой-нибудь
Рим не похоже, опять сгорим, едва начнется брожение душ в сосуде, за столько
лет к одиночеству не привык, и рай, и чистилище – это тоже другие люди, кото-
рым дарят твой грешный, как мёд, язык.
83
***
Нужно пойти еще докупить “Persil”, не считая овец по ночам, не думая о том, кто обещал не отпускать никогда, но «никогда» - это то же самое, что «всег-
да», поэтому отпустил, под горлом сладкая вата, внутри горючая лобода. Кто
держал тебя крепко-крепко на двенадцатом этаже, что ты совсем как Alice in Wonderland, нашептывал на ушко, и ты в своем 3d совсем и не ты уже, не хватит
зла на эти три пинты вдовы Клико, и не хочется думать, что он там говорит дру-
гим, хочется сказать – мне совсем все равно, с кем ты спишь, но ничего такого
мы друг другу не говорим, когда встречаемся в полдевятого, мир и тишь. Вме-
сто того чтобы сидеть и есть свой салат-латук и любоваться друг на друга в сво-
ей горсти, мы идем к другим и на холод рук не обращаем внимания, сил грести
уже хватает только на двадцать минут, а они говорят – как ваши успехи, пишете
что-нибудь? А зачем писать, если все всё равно умрут, можно есть свой салат-
латук, вот такой вот путь. Можно просто держать тебя за руку, всем своим суще-
ством впитывать тебя на последние полчаса, кровью своей впитывать черный
ром, слушать метель и чьи-то праздные голоса, а ты не можешь так, тебе нужен
весь мир, каждого выпить до дна и очаровать, здесь нужен “Persil” – город тон-
кий, как кашемир, чашка с окурками, ноутбук и кровать, а тебе всегда нужно от
нас уйти, потому что мы двое – совсем не то, и я промолчу, будь счастлив в сво-
ем пути, потому что главное – это движение, цель – ничто. И там, где мы встре-
тимся снова, будет горек бурьян, будет горек кофе, будет горька вода, и ты не
будешь ничем кроме надежды пьян, и я не буду ничем кроме тебя горда.
84
***
Все эти одинокие девушки под тридцать, которые ждут хеппи-энда после
двухсотпятидесятой серии – он будет умен, прекрасен и, конечно же, верен (бы-
лые заслуги не в счет), а пока собирай урожай, как ворона из питерских басен, горький клюквенный сок по рукам швами в реку течет. Коломбина не верит в
Пьеро, потому что на воле резвиться намного приятней и ко всему честней, го-
ворит себе – я в твоем кулаке синица, а ты всё равно не знаешь, что делать с ней.
Идешь в ресторан за итальянской пастой, луна в овраге, изучили тычинки и пе-
стики, реки давно не текут, одни почему-то сиры, другим бы чернил-бумаги, все
эти одинокие девушки под тридцать, которым так скучно тут, что проводят вре-