мя с пользой, ни дня без строчки, маленькое черное платье, классический маки-
яж, плывут венки по воде, вышивают к утру платочки, солнце заходит плавно за
горный кряж, и никому уже никакого дела, что тебе снится над холодной водой, что ты не сделала, просто вот не умела, главное – пчелы, огромный небесный
рой, с ними легко, не то что с собою сладу, числа простые множить в чужом уме, к черному платью легко подобрать помаду и повторять всем встречным свое
j’aime, сила инерции – это такое море, с одной стороны Турция, с другой сторо-
ны Гурзуф, буду с тобою в радости, в скуке и даже в горе, только совсем нечаян-
но вызвался этот дух – классика филологии, черная речка рядом, черная-черная
свечка в черном саду горит, я же почти послушная, я же совсем овечка, смычка
любви и голода, город и общепит. О социальном неравенстве кукол с тряпичной
кровью можно твердить, исправники носят им шоколад, я же почти напрасно им
здесь холодец готовлю, им хорошо и ветрено, всяк обмануться рад.
85
***
Вчера опять по дешевке нарзан и брынзу, еще одна залежалая жизнь как
будто. Княжна глядит на мир сквозь мутную линзу, расписные челны плывут из
низовий Прута. На чужой роток не накинуть платок с узором, золотые кольца и
пряник один печатный, я тебе пишу, мой свет, о прощаньи скором, потому что
волны черны и на солнце пятна. Стан свой стройный хочется выставить на ви-
трину, свой коричный глаз и пальчики из пластмассы, а твои дары я попросту
отодвину, потому что долог путь и пустуют трассы, и пустуют пляжи, и малень-
кие кофейни, шалаши и замки, и здешняя подворотня, не осталось больше ни
птиц, ни змей, ни всего того, что дорого мне сегодня, а назавтра даже не вспом-
нить, в волнах играя, добавляя больше соли морской и пены, я тебе смешна, в
сердцах утону другая, трафареты зол, французские гобелены. Эта память лжет, что раньше здесь было пусто, человечий след расходуя на диктанты, потому мы
все давно прочитали Пруста, изучили тень на левом плече инфанты, и от этого
слаще жизнь показалась плоти, захотелось есть хурму и ходить по гальке, толь-
ко это всё, конечно же, вы тут врете, проступает след на каждом сюжетном таль-
ке, от добра не ищут добра, вообще не ищут, потому что вдруг найдешь – при-
ручай тут в муках, а потом пойдут, как все остальные, в пищу нам двоим, и соль
растворится в звуках.
86
***
Все родные списать на военные действия и на острый, как нож, психоз попы-
тались, подумать в курилке: «Есть ли я, двадцать девять сплошных полос», а по-
том опять забирают курево, штраф выписывать в полный рост, запретить аэро-
бусы, всё продули вы, мир не прост и совсем не прост, потому что нужно стре-
миться к гибели и копить на солидный car, и любить таких, что вдвоем пошли
бы ли вы туда, где скучал Макар. Расторопным девушкам из Дубровника и смо-
трителям у аптек не нужна судьба и простая логика, и роса у излучин век. И лю-
бить таких, что потом зажмуриться, для чего тебе всё оно, Пушкин озеро башня
яблоко курица, разнородное домино. И тепло ли тебе, и сыта ли далее, краси-
вее ли всех живых, как приносят зеркальца из Касталии, пустоту отражая в них, а тебе рисовать еще что-то, мучиться – здесь и окна, и образа, принеси мне но-
вое, Троеручица, и в пустом глазу бирюза. Ну на что они тебя здесь воробышка
и лисицею, и быльем, нужно чашу любую разбить до донышка, а мы пьем, сно-
ва пьем и пьем. Все родные списать на осенней выставки избавление от души, и компьютер твой, наконец, завис-таки, ничего больше не пиши, всё о том, что
он тебе сухожилия и отвертки мешал в стакан, но ведь как-то, было же время, жили, я не оправлюсь уже от ран, буду просто смотреть, когда ночи темные, се-
риалы о жизни крыс, заходи ко мне в уголки укромные, выполняя любой ка-
приз, просто так, потому что рожденным мучиться никогда не найти отвод, и
твоя строка наконец озвучится, как под нёбом костистый плод, и за всех забытых
тобой любимою сорок пенсов дают с утра, и с авоськой идешь за любовью мни-
мою, так от голода не хитра. Камень дали кому-то – не хлеб, широкою, как мета-
фора без затей, всё грозит нам гибелью и осокою, всё прекрасно. У Лорелей нет
защитных функций блестящей кожицы, черный гребень, в руке весло, и бумагу
камень весло и ножницы снова в яму не унесло. Ты сидишь на камне почти под
пальмою и поешь, что за ночь внутри, и за этой песней твоей печальною убежит
она, не смотри, как лежит она на холодном донышке, там, где самый ненужный
груз, а в сердечко все забивают колышки – сорок девять печальных муз, и одну
не выбрать, чтоб всем обидчивым предоставить открытый счет, как прожить сто
дней без любви и пищи вам, если всё по усам течет. Ты не видишь больше, чем
нам положено, после титров пойдет повтор, и какое сердце в тебя ни вложено, и
какая бы с этих пор ни была ты горькая и
87
послушная, в подреберьи сидит свер-
чок. Это просто подать твоя подушная, а не стих, что к тебе жесток. Разорвать на
части всегда успеется, ну а склеить тут кто хитер, и который год твое тело змеит-
ся, солнце, зеркальце и костер. И тепло ли тебе, хорошо ли, девица, чтобы нече-
го рассказать, потому что потом ничего не склеится, и в себе ночевать, как тать.
***
В тридцатые годы у нас был поэт по фамилии Зеров, которого, кажется, рас-
стреляли – точно не помню уже. Пьяные фотографы фотографируют пьяных ди-
зайнеров интерьеров, и нужно им явить особенно тонкое неглиже. Нужно мель-
кать в светской хронике хотя бы еженедельно, продуцировать новые смыслы, старые смыслы сдавать в утиль, перерабатывать, воздушно-капельна, огне-
стрельна твоя любовь, а яблоко скушал Тиль. Нужно мелькать в светской хрони-
ке всякий раз с новым мужем, с новым кольцом пластмассовым, рай шалашный
внутри кляня, всё, что рождается здесь, мы же сами собой и душим, можешь
прожить мою жизнь и скормить меня, на показе Аллы Суриковой уйти еще до
фуршета, идти по ночным улицам и не ловить такси, потому что ловить такси
– это плохая примета, и ведь известно, что никого ни о чем не проси, особен-
но тех, кто пошлет тебя за тем, чему имени нету – принеси то не знаю что, пой-
ди туда, где тепло, особенно штопор, и новую выдать примету, и кровью вино
по раскрашенным венам текло, и я приезжала сюда, и ты мне гладил ресницы, и говорил, что всё обязательно будет – иначе совсем никак, а потом не уметь
отличить журавля от синицы, ну подумай, Андрей, ты, как видно, и верно ду-
рак. Помнишь, мой дорогой, мы когда-то гуляли по водам, опрокинули триста и
дальше пошли по воде, нам грозили судом как забывшим исход пешеходам, мы
твердили одно запоздалое слово «нигде». Если можешь искать меня там и рас-
ходовать строки, объяснять неплательщикам, что отключать не начнут до вось-
мого числа, и на самом деле мы не жестоки, но хватает нам нежности ровно на
сорок минут – после будет песок, закрывающий все переходы, израсходовав бе-
лое, в белый песок упади, ты и верно забыл меня, мы уезжаем на воды, только
белая смерть и сирени туман впереди, не гляди туда больше – там то, что нам
в жизни не надо, ну немного подслащено, чтоб диабет оправдать, в остальные
года мы обходимся без рафинада, бьется сердце под ложечкой, режет творож-
ники мать. Израсходуй себя, пока можно – потом будет поздно, и никто не захо-
чет любить тебя возле метро, и дарить “Alpen Gold”, и на печень скабрезничать
слёзно, и ничем растопить всё твое ледяное нутро.
88
***
Здесь когда-то была земляничная поляна, скрывая пристрастий к мус-
су остатки, на переездах теряя последний страх, холодно-жарко, Достоевские
впервые приехали в Старую Руссу, и в винницкой электричке поют уру ахим бэ-
лэв самзах. Кто бы мог экранизировать твою биографию так, чтобы мучитель-
но больно, в привокзальном буфете пиво и водка, это классика, нужно снимать, вы всегда не проходите пробы на эту роль, но только небо, радость и ветер сме-
шат опять. Из училища почвоведов тебе принесут синицу, журавля и ласточку, глаз землемера К., незачем было ждать зимы, когда забивают птицу, и разли-
вается морем червленым Ока. Я вас любил, но любовь уже меньше смысла, ко-
торый редактором вкладывался в эти слова. Фрида скучает за барной стойкой, где сладко, там будет кисло, новая жизнь уступает, уже не нова. На раздаточном
пункте тебе подарят новое лыко, новый набор юного техника (больше не зем-
лемер), всё бесполезно и в этом равновелико, можно рыдать до утра над коле-
нями Клэр – как там акация, горы брусчатки и гимназический сторож приделал
новую ногу, уже не липовую (эра пластмасс), только ты всё равно ничего такого
уже не помнишь, убеждаешь других, что ходил вот сюда в пятый класс, а потом
проснулся в бистро у околиц Стамбула, Фрида скучает у барной стойки, пьет че-
решневый сок, отрицая всё очевидное, машет снуло черной отметиной крыльев
надушенных строк, но никто не хочет снимать земляничные тропы летом, резать
крупные планы, расходовать пленку зря, горек черешневый сок, я не буду поэ-
том, больше не буду, полцарства тебе за царя. И на что нам теперь смотреть, кто
любить наивных, брошенных ради истории, в царство свое вести, в 10:00 выхо-
дить с кумачом из винных, не проверяя тонкость своей кости.
89
***
Твой глупый недуг, что предан тебе без лести, трижды отрекся сам от себя, по-
том перерос, и я теперь спокойной выгляжу в этом контексте – сериалы о боль-
шой и несчастной любви, Чулпан Хаматова – брюнетка, откос. По-прежнему