пахнет черемухой и красотой в сосуде, напоминая о том, что я для тебя никто, за опасные связи дают молоко, мы уже не люди, мы – обложка с изнанки, забы-
тое в тире лото. Мы не ездим в метро, потому что там можно встретиться взгля-
дом, опять уткнуться в газету, решать кроссворд, вспоминая песню о рыжем и
конопатом, что сидел с лопатой на горке, собою горд. А тебе же хочется что-то
оставить миру – тьму низких истин, самых отборных злоб, и шкаф платяной ку-
пить, и к нему квартиру, и ведьму с бантиком, баню, клопа, и клоп послужит
здесь оправданием, точкой точной, о самой большой и несчастной любви гово-
рить с тобой, а в шесть часов отпускать, собирать к всенощной жетон на метро и
бабочек на убой. Вагон голубой причалит однажды странно, а в третьей редак-
ции я должна говорить не так – почему ты мне не даришь гвоздики к седьмому.
Простите, панна, сценариста уволили, новый – совсем тюфяк, вставляет рекла-
му средств для мытья посуды, и мы не встречаемся взглядами уже не только в
метро, роем особые норы, берем беспроцентные ссуды, а он нажимает кнопоч-
ки и режет нам текст хитро. А я для тебя все равно никто, даже если мы сможем
встретить чей-нибудь день рождения вместе, за два часа до начала конца нужно
всё для себя отметить, и тебя приветить, и воду не пить с лица. А ты говоришь, что тихую музыку будем любить мы вместе, и ты ко мне как к невесте, и это пока
легко, и банку паучью выбросить, и яблоки стынут в тесте, а ты всё тоскуешь
искренне за черной вдовой Клико. Они говорят, что трогаем мы видом своим
наивным глубинные струны сущности (учебный макет готов), а после выходим
к морю мы и к самым глубинным винным, и все понимают главное без элемен-
тарных слов. А наш сценарист украдкой смахнет слезу – столько смеха ему вы-
падает на долю, что и сказать кому – никто не поверит, в сердце моем прореха, всё остальное лечится на дому. А если бы ты меня оставила в чистом поле, глу-
пая деточка, просто ушла гулять, встретят другие, и что они, хуже что ли, выбро-
сим буквы, оставим продольно «ять», мне от тебя ничего не нужно, и буквы твои
глухие, или же звонкие, твердые (мягкость здесь – это излишество, тайный из-
быток), Лие строят темницу, подарочный город-весь. Я открываю коробку, кон-
структор «Лего» нравился мне еще с детских твоих времен, что нам теперь от по-
добных количеств снега не убежать, написал в примечанье он. Всё выполняемо, 90
честно и восполнимо, слушайся старших, пространство мети метлой, и города
проносятся светом мимо, нас без посадки отводят за аналой, как ты там спишь
и видишь мои секреты, маленькие одомашненные грехи, как же он смотрит, а
мы тут и не одеты, разве так можно? Девочка, нет ни зги. Как ты протянешь руку
и словишь морок, дым без отчаянья в сердце и без стыда, и говоришь – это то, что нам нужно в сорок, просто прощение, снова ведь не туда, снова промаза-
ли стрелки часов невинно, нужно накраситься, выбросить старый хлам, я вос-
питала всё же в себе павлина, свежий павлин – это истинно твердый храм. Ты
мне давно родной, до рождения даже, и потому нам бессмысленно рвать цве-
ты, что-то доказывать – время становится глаже, время становится и растворя-
ешься ты. Пена морская пол заливает кровью, хочется выпить море и сжечь мо-
сты, я приношу тебе бургеры к изголовью, мы не сдаем хвосты, мы не так про-
сты, мы предательски сложность свою тревожим, чтобы писать о бургерах и то-
ске, всюду цветущая сложность, мы это можем, несколько слов о вечности на
песке. Ты мне давно родной, потому ты тоже пишешь о раненых птицах, бревне
в реке, всё это правда, и потому не похоже. Где мое сердце, в правой? В другой
руке. Не угадали опять, по второму кругу, но варианты всё же наперечет, нуж-
но теперь перестать помогать друг другу, всё не меняется и по усам течет. Я там
была, я писала им письма тоже о невозможности выжить без их тепла, но выхо-
дило опять не совсем похоже, и потому я возможно и не была. Даже скорей все-
го так оно и было, перепроверить теперь нет особых сил, сердцу не нужно всё
то, что прежде мило, то, что ты в сердце тайно от них носил, просто теперь бро-
саешь на перекрестке вместе с окурком – здесь не штрафуют нас, мы рождены, чтоб Кафку, умны и хлестки, и не ищи тротуар для отвода глаз.
91
***
Под окнами смех, нужно в два убежать с работы, звон стекла, потом выясне-
ние отношений, ментально расти, разговориться с Гёте, каждый в душе – какой-
нибудь зрелый гений, слушать свой организм советует Лиз в подземке, парень
с вином поёт про плот свой устало, развивает слог, использует соль и пенки, по-
том ведут в гардероб, тоже прочь из зала. Девушка-автор читает о насильствен-
ной жизни в семье, люди фотографируют, обсуждают прогноз погоды, нужно
расслабиться, вовсе отбросить частицу «не», не уложиться в историю, множить
себя на годы. Другая девушка-автор читает о первой любви, о второй любви, третьей, четвертой и пятой, и всё это одна любовь, хоть как ее ни зови, внутри
надувные шарики, давятся сладкой ватой. Потом девушке-автору вручают по-
четный диплом, говорят очень приятные вещи, аплодируют, ждут фуршета, по-
купают Кафку, желая затариться барахлом из вечных ценностей, словно в раз-
гаре лето и мы сидим с коктейлем где-то на берегу, и обсуждаем проблемы ког-
нитивного диссонанса, и от этого солнца я тебя берегу, и никто не спросит, ког-
да разлюбили Брамса, выросли вдруг из кроватки детской и помочей, режем
салат-латук на кухне – бог весть какая она по счету, и ты же теперь ничей, и тает
лёд в груди неродного Кая, и заливает кухонный стол и пол, и письма те, что в
огонь не успела, плача, довольно здесь, это ты ото всех ушел – от бабки, дедки, репки, одна удача, лелеет нас для чего-то и бережет, и на буфет кладет, сверху
снег салфеткой, и на паркете маленький луноход, я бы хотела стать умной, кра-
сивой, едкой, писать статьи о культурной жизни столиц, об умных машинах и
дорогих обедах, выдох-вдох и выпадет супер-блиц, о ранней зиме и прочих из-
вестных бедах, которые лучше где-то перетерпеть, потом родиться умной, кра-
сивой, едкой, потом из леса придет заводной медведь, моя дорогая пропажа, накрыв салфеткой.
92
***
Искать на Андреевском маленький ленин-гриб, в 12:00 начинать тосковать
о милом и лгать позвоночником, весь урожай погиб, на месяц вперед сирень
пахнет детским мылом, твои Белоснежка и Краснозорька не ходят в ближайший
лес, поставят бентли в углу и боятся волка снаружи, а ты создал себя заново и
исчез, и кости пьяны, и кожа, и соль, и души. Твои Белоснежка и Краснозорька
тоже идут в буфет, покупают осиновый кол и три капли яда, говорят – обслужите
нас на тридцать монет, после этого больше уже ничего не надо, а ты создал себя
заново, выбрал другой район, новую искренность, новые шины к лету, они гово-
рят о разницах, в горле першит Вийон, в небе увидеть можно без облаков коме-
ту, но что бы там ни было, это одна головная боль, чем-то занять себя до судно-
го дня творожно, маслено, и наконец-то выходишь в ноль, и наконец-то всё без
пробелов можно, а Белоснежка и Краснозорька пьют кленовый сироп, расска-
зывают себе о возможностях имплантатов, из леса выходит волк, на ветвистость
троп всё это нельзя списать, лес зелено-матов, иди же ко мне, дитя песочниц-
степей, где зарыты твои машинки, лопатки, вёдра, где растет не роза, а просто
родной репей, и любить его нужно верно и в дождь, и в вёдро, я тебе подарю
свой самый нарядный мех, и ни один охотник тебя не смажет, потому что позор-
но быть на устах у всех, как пиратски ввезенный мелкий рекламный гаджет, за-
верните мне всё, потому что я всё беру, всё, что встретим мы здесь, будет в пищу
идти нам, маков этот цвет кровеносных, и смерть красна на миру, и щекочет пе-
ром свою ветхую плоть Иаков, но ты хочешь казаться, а также иметь и быть, как
написано в схеме, которую нам простили, а она – за тобою пунктир, распуская
нить, и в 12:00 всё опять остается в силе.
93
***
Ты не приедешь сегодня утром в шестом вагоне (здесь запятая, чтобы совсем
не плач), знание правил грамматики важно, что скачут кони, избы горят, и why don’t you kill me so much, нам рассказали, теперь приходи с повинной – лысые
горы, крашеные хвосты, и заметай следы до своей Неглинной для красоты нехо-
женой, знаешь ты, как мне живется здесь не в плену – на воле, как мы рядимся
в красное, бережем свет по ночам, не хватит на всех и чего же боле, резать его
на ломтики их ножом. Ты не приедешь утром в шестом вагоне, пыль на конвер-
те нечем сметать уже, льдом и вином убаюкивать на балконе, сто сороков оста-
лось для всех в душе, некому здесь рассказывать сказки эти о расставаниях жа-
лостных без потерь, сверху табличка – купаться сегодня в Лете запрещено, гла-
зам никогда не верь, если поверишь, тут же причислен к ряду – дети, живот-
ные, ангелы и цветы, произойдет что-нибудь, рядом я присяду, ты не приедешь
утром, совсем не ты. Как вас зовут, безымянные дети рая до отторжения прочих
чужих имен, море кипит, растворяется кровь дурная, переезжаем отсюда в дру-
гой район, там, где растут осины и тополь гордо, и на ночные киоски кладут пе-
чать, и оживет осетрина второго сорта, чтобы другую мертвую плоть зачать. Ты
не приедешь сегодня утром в шестом вагоне, всё, что нам нужно, носим с собой
на треть, и рассыпаются слёзки болонские на балконе, нечему верить и не на что
здесь смотреть. Руку свою отдам – научиться левой нам ничего не стоит, в душе
пробел, мы рождены шутом или королевой без вариантов и осторожных дел, вот и сидим наутро в своем остроге, разве уснуть, как нам говорили встарь, если