вслух о том, кто вынул мешок из ручья, поместил его в верх страницы, выехал
с Лозовой и встретил немых старух с чашками в тамбуре, нет никакой границы.
Милица чистит картошку, воображает воображаемый диалог о том, как нужно
чинить подстрочники, чинить одежду солдатам. Словно кто-то будет читать о
том, чего сам не смог, о своем бескрайнем пространстве, бесправии угловатом.
Ну не нарочно ведь пишешь мне – просто адрес лежал в столе, искала каранда-
ши, Иоанн Заточник в петлице, романс о сероглазом том короле, который за-
рыт на сорок восьмой странице. Ну неспроста ведь пишешь мне – просто избы-
ток чернил, верою в мир не оправданные потуги, милая Милица, здесь разлива-
ют Нил, тонешь и тонешь, жизнь не отдав за други, ниже песок и дальше опять
никаких границ, только вздохнет корректор, глаза рукавом слепляя, вот мой ко-
роль сероглазый и стая птиц, сто голубей, и винтики из Шалтая.
Все любят сыр
9
Море
Пиши – заведи себе питомца, зайчика или енота, куда вы его везете, для со-
противления материала собрали здесь по слогам, сказали, что важный кто-то, но слишком мало слогов, расстояний мало. Глаза твои глядят на север, чита-
ешь в атласе – кряжи, тысячелетний мел и старые пихты, моя любовь отменя-
ет собственность этой кражи, мелованную бумагу, и веришь в них ты. Ходить по
миру с лозой, рассказывать о хорошем другим, вот здесь поляна и тень от кла-
да, опрыскивать тень духами, твоим Rive Gauche’м, куда вы его везете, куда им
надо. Пиши – заведи себе питомца, белочку или котенка, ставь им орешки ка-
леные или кисель молочный, твои глаза глядят на север, где слишком тонко, где
слишком звонко без оглушения, звон подстрочный. Пиши – заведи себе горлин-
ку с ангельскими устами, целый день не рассказывать, молча жгуты на шею, или
мы все-таки выжили ум свой и тремястами буквами вышили, верю и хорошею, день ото дня честнее перед этим атласом мира, переверни страницу и нарисуй
другой, просторнее или краше. Пиши – заведи себе питомца, ангела или птицу, что-то получится, бедное сердце наше.
10
Море
Домик феи
Ах, Лотта, я знаю, что значит нельзя,
Ах, Лотта, нельзя – это значит «нельзя»,
… Мой мальчик не любит меня.
О. Родионова
Помнишь ли, Лотта, домик из марципана, сироп с газировкой из крана, плю-
шевые цветы. Помню я всё, сестрица, так что совсем не спится, да, не ошиблась
ты. Это совсем не сказка, спит моя одноглазка и не расскажет миру, кто здесь по-
ставил крест. Это и не поэма, вот вам побольше крема, кто-то, наверно, съест.
Я приучила себя к бесчувствию, суп по утрам не грея в логове змея в городе
золотом. Я не люблю себя, как портрет Дориана Грея, это моя идея так его доло-
том. Милый мой мальчик, правдою нас и снабжают редко, если развяжешь бан-
тики, вспрыснет и улетит. Это большая устрица, нет, погоди, конфетка, если и я
кокетка, чем тогда крыть (петит).
Помнишь ли, Лотта, домик в деревне, пастушки и пасторали, в этой Арка-
дии было солнце, не то что на север летом. Мы принимали воздушные ванны, как будто не умирали, сон и знакомства со многими, даже с одним поэтом. Да, он не любит тебя, так что же, это живых проблема, им еще хочется что-то испра-
вить, помарки смыть незаметно. Я положу тебе (всё-таки сливочный) в сердце
немного крема. Скоро нас скроет пепел – какая сегодня Этна.
Ты знаешь, милый, что белый кролик теперь приходит не только к детям, хотя он, правда, ходил и раньше, не ведая сам к кому. И я узнала, что это сказ-
ка, и можно локти не класть на столик, и можно просто писать об этом, мне пу-
сто в своем дому. А ты подумай – откуда это, и, может, даже найдешь источник, но ты ведь больше не полуночник и время укатит вспять. Я знаю, ждать – это не
примета, чем, кроме мысли, я так согрета, и нечем ее разъять.
Домик феи
11
Частная жизнь
Спят все игрушки и тихая горенка, клонит зайчишек ко сну, я поменяю фа-
милию – Горенко с горького снега, весну нужно встречать в Петербурге на при-
стани, чайкам бросать чебурек, нет никакой человеческой истины, чтобы сей-
час и навек, нет никакой орфографии, точками пишешь, смягчая тире, куколки-
куколки, матери с дочками, старая кровь на столе. Спят все игрушки и плети, и звездочки, нежно-крапчатый узор, пересчитай это небо до косточки, то, что
вверху… Или сор вынести нужно и горенку детскую так и оставить пустой, и пун-
ктуальную вечность немецкую не пропускать на постой. Спят все игрушки, орехи
каленые, белочки, бурундуки, окна темны, для зимы утепленные, что написать
от руки – жизнь оказалась такою вот длинною, что никуда не присесть, что там
теперь за большою плотиною, что-то, наверное, есть. Спят все игрушки, еноты и
кролики, нехотя зелень жуя, так возлюбить это всё и до колики верить, что сы-
тость моя, ранние почки, бидоны молочные и разливные духи могут спасти, но
приборы неточные выживут нас до трухи. Дальше на солнце лежать, не расхо-
дуя свой драгоценный эфир, так вот и дуть начинаю на воду я, ссориться глупо
ведь – мир, тот, кто поссорится, станет ромашкою, ручки и ножки сложив, до-
лею нервною, долею тяжкою будет сиять, полужив. Я поменяю фамилию – Го-
ренко слишком без мысли горчит, спят все игрушки и тихая горенка, спит чере-
паха и кит.
12 Частная жизнь
Лирики
Письма в Америку не доходят, любители гексогена разоряют вороньи гнез-
да, Милена будит соседа, сосед вернулся четырнадцать лет назад из хорватско-
го плена, но до сих пор находят в супе лохмотья пледа – дескать, скоро начнет-
ся ваш Страшный суд и кровь потечет из Влтавы, подставляйте миски, ведра и
прочие луженые ровно сосуды. Милена ему говорит: «Да, вы несомненно пра-
вы», и отправляется в банк просить о продлении ссуды. «У меня сосед-инвалид, и Влтава затопит скоро все наши кухонные принадлежности, лошадок из пено-
пласта. Я не знаю, в какой руке держать эту смесь укора и благодарности, ею
пользуюсь я нечасто». Ссуду ей все-таки выдают, пишет в Богемию брату о не-
возможности выбора между свободой и гедееровским гарнитуром, брат гово-
рит, что ему недавно тоже скостили зарплату, и смерть поглощает любовь, на
него надвигаясь аллюром. «Антиномия любви и смерти часто встречается в пес-
нях восточных славян», - говорит Милена, - «здесь ты не открыл никаких америк
и вовсе ничего не открыл, а мой сосед, который бежал четырнадцать лет назад
из хорватского плена, видел много прекрасных лиц и ненужных рыл, но не на-
шел себя, и словно сизифов камень хочет втащить на стену, каждый день про-
сыпается и просит купить газет, у меня осталась одна едва заметная вена, да и
в той уже слишком пусто, совсем ничего там нет». У меня осталась одна хоро-
шая роль, и то эпигонство – Федра, дети в кроватках умильно сжимают мишку
и тихо спят, над твоей землей как всегда враждебные веют ветры, в настоящем
времени лучше нам выпить яд, потому что дальше будет еще полней, еще насы-
щенней смыслом, и всё это нужно будет в чаше одной испить, но в доме отрав-
ленных не говорят о кислом, Милена будит соседа, шестнадцать за кофе, прыть.
Лирики
13
Пищевая цепочка
Снова сезон тропических ливней, больной бирюзы услада, Лотта взяла сачок
– там бабочка из батиста, нянюшка сеет мак, в обертке слепой де Сада читать
на качелях и прятаться неказисто. Лотта скучает в садике – нужно убить баро-
на, слугам сказать, что на воды отбыл в пикейном, остальные вещи выбросить
в ров со склона, ехать на санках, хотя какие санки за Рейном. Лотта, найдите на
карте звездного неба ковш, зачерпните воды из озера, рассмотрите под микро-
скопом, как все мы любим друг друга, и чем вам барон не хорош, в моем лице
не найдете такого друга. Нужно убить барона и слугам велеть пломбир, знать, что лягушки в пруду и червецы из груши тоже исчезнут, и воцарится мир, верить
физиогномике и не вдаваться в души. Лотта, подумайте, завтра назначен бал, а
вы идете по залу, едите пломбир, где Авель, где твой возлюбленный, так вот и
не сказал? Пеной морской обернулся, а может – в щавель. Незачем нам писать
восторженно, нужно любить крота, вынимать его еще теплым из норы на рас-
свете, потом объяли нас воды, прекрасная немота, опрокинулся парапет, засме-
ялись дети, вернулся из Куршавеля агнец наш Идиот, снова сезон тропических
ливней, самоубийства в школе, на подоконнике вырос чеширский кот, встре-
тился с Агнией, мяч утонул, доколе. Лотта, слушай-слушай да ешь, знаешь, чья
сметана в руках, и ковш потерялся, вынырнет где-то к лету, а я читаю Расина и
быстро теряю страх, теперь, наверное, к лету я не приеду, буду лежать на дне
оврага с аленьким кумачом, вспоминать рифму к слову «вечность» зачем-то, потом одежды белые, и не сказать, почем, и перережут ленточку, и разовьет-
ся лента.
14Пищевая цепочка
Трилогия Лары
Дети подсели на булочки с тмином, под пледом прячутся дивные страны, с
грехами отцов не уживается, и не хотела я быть поэтом, кто меня спрашивал, били в конце концов по пальцам линейкою, чтобы играть ровнее, и на стене
палаты под номером двадцать шесть, словно Мадонна с ключом золотым на
шее или с вязанкою бубликов, всё, что возможно, съесть, не предлагаю, при-
делай мне новые ножки, я буду ходить по станциям и предлагать себя – две-
сти страниц, не бывшая в употреблении, царапины на обложке, все идут в
Калькутту, попробуйте, не грубя, не разбивая шары золотые на первоздан-
ной ели, не слушая Брамса на пристани, двадцать восемь шагов (да, били