комы ли понаслышке с опусом ре-минор, здесь стоит прослушка, мне рассказа-
ла вчера на кухне впотьмах соседка. Король, хотя и не Солнце, тоже в Аркадии, будь оно всё так ладно, как нам мерещится, мы – продавцы столешниц. Я пред-
лагаю вам свой товар, домотканая Ариадна, уедем на острова петеушниц и мно-
гогрешниц. Нет, вы говорите в рифму совсем не то, что можно услышать от ав-
тора Ифигении, вот мы стоим в заторе, за щекой леденец Петрушка, в глазах то-
ска, Weltschmerz, я читал намедни. Это всё рассосется и мы разойдемся вскоре, вы будете петь свои бредни, а я – сочинять, ore et labore, синьора. Всё не так, ни медь, ни золото, ни хрусталь, голословно люблю вас, рядом хочу ютиться на
этом панно, даже третьей фигурой с краю, всё это не так, а потом отправляйтесь
кутить к наядам, а я достаю ваше сердце и ноты ключом вскрываю.
Легкий загар 21
Светильник
Автор театральных романов всегда пропускал прогоны, приходил к театру в
одиннадцать, прятал Устинову за отворотом, и не то чтобы я ищу человека, ко-
торый всегда вне зоны, и не то что мне хочется ставить «равно», всё дыханье
сбивая счетом – раз, два, три, зайчик подстрелен прямо на сцене, пейте клюк-
венный морс, носите теплые варежки ради иммунитета, так он строил город из
кубиков и незаметно рос, уши и ворс – что останется от поэта, если он был поэ-
том, конечно, но это еще вопрос, и даже автор романов о смерти в театре не даст
ответа, так он строил домик из кубиков и незаметно рос, дальше по тексту долж-
но быть другое лето. Автор театральных романов любит заячий мех, синтетиче-
ский, как слеза актрисы, достаточно утепленный, своей десницей карающей пе-
речеркнул здесь всех и ушел в театр, довольный и утомленный. Потом откры-
вает Устинову: «Диктор чужих новостей читает текст, не утвержденный редак-
тором, плещется яд в мартини, в глазах детей открывается ад из трехсот частей, она размышляет: «Мне тридцать пять, пора подумать о сыне». Думай, кому это
выгодно, думай, думай опять, мартини, но только очищенный, выпей для под-
тасовки, зайчик подстреленный выйдет – четыре, пять, сделай поклон, сюжеты
тонки и ловки. Думаешь – горе здесь бывает лишь от ума, и то при особом сте-
чении после девятой рюмки. Но ты ведь прописана в тексте – дальше иди сама, тащи свое тело бренное, агнца, замки и сумки. Он закрывает Устинову, пишет:
«Сегодня среда, а я как пастух своих коров на набережной туманов, слово не вы-
бросишь из словаря – еще бы не навсегда, так и смешу себя раскадровкой пла-
нов».
22 Светильник
Сорока в рукаве
Барсук тануки проснулся девушкой с аперитивом, выглянул из норы – лето
в разгаре, душно, проверил почту, помедитировал о красивом, локон из чепчи-
ка выбился равнодушно. В одном письме написано: «Бедные злые детки, по на-
правлению к северу движутся караваны, но ваш учитель Бродский оставил для
вас на ветке подробное описание ужина монны Ванны». Барсук тануки облизы-
вает передник, идет готовить карпаччо, к вечеру ждать гостей – лису и краше-
ного енота. Царствие пергидроля блестит за стеною плача, кто-то должен де-
лать что-то хорошее, это его работа. Во втором письме написано: «Английские
аристократы, лисы, породистые собаки гончие, приведенья – никого не мину-
ет чаша гнева господня, еноту же ждать расплаты просто бессмысленно». За со-
ставлением силлогизма мог провести и день я, и сутки, и год, пока не наста-
нет очередь фауны местной. Барсук тануки ищет платье из радостного шифона, барсук тануки думает в форме для нас нелестной, сейчас пригорит карпаччо, со-
всем как во время оно. В третьем письме написано: «Помню вкус этого аперити-
ва, в прошлый раз ты выглянул из норы – увидел себя другою. На месте ли это
лето и скоро поспеет слива, на ужин придет лиса, хромая одной ногою».
Сорока в рукаве 23
Каникулы
Просыпаться утром и думать, что ты – человек на Луне, ловить мандарино-
вый запах, немного хвои, рассказать им о свойствах фауны местной, жалеть
вполне, только не себя, не свои чахоточные устои. Вот по Луне плывет манда-
риновый кит (а всё это было написано кем-то, но кем – не помню), говорит, что
твой старший брат никогда не спит, по ночам разбивая сад или каменоломню. У
отца твоего есть много хороших мест, зайка маленький, бесхозяйственная тря-
пица, прячется в кратер, где верно никто не съест, не за что когтем аленьким за-
цепиться.
24 Каникулы
Клубок змей
Господа Головлевы едят бородинский с малиновым джемом, с Хитров-
ки принесли табакерку и черную курицу, дети визжат со страху, принесли гла-
за Одоевского (слепок и воск), подковки, желтую кофту, в довесок еще руба-
ху. Иудушка Головлев решил посадить осину, из табакерки доносится скрип не-
смазанных автоматов, ну для кого ты хранишь этот город, отдай эти камни сыну, тоже еще сокровище – хлеб не бывает матов. Я покупаю черную курицу и раз-
вожу в стакане серу со спичек, нет, сами спички – скоблить еще, что за дело. Го-
спода Головлевы хотят играть на театре, театр говорит о ране, которая не зажила
и стянута неумело. Иудушка Головлев берет учебник «Общая хирургия», раздел
«Кровообращение», от сердца к конечностям путь не близок, для кого ты хра-
нишь этот город, ты знаешь, Лия? Для кого ты варишь малиновый джем, в доме
столько мисок. Нет, он не любит меня, он глядит насмешливо, хлеб окунает в
масло, говорит – это всё филология, в жизни намного проще, говорит: «У тебя
стихи – потухло, потом погасло, ну какое геройство барахтаться в этой словес-
ной толще», нет, конечно, в гуще, он кофе пьет, как французские литераторы-
реалисты, заселить всю землю своим подобием, оттиском в тиражи, почему мы
все на книжной полке наивны и неказисты, оправдай наше существование и о
себе пиши. Господа Головлевы едят бородинский с малиновым джемом, слуша-
ют песню леса, пускай не венского – визу с паспортом, видно, уж не дадут, по-
том на сцену выходит Анненков - плут-повеса, и разрубает гордиев узел наших
словесных пут.
Клубок змей 25
Крайний Север
Гостям всегда предлагали брусничное, помню, как дядя Тоша к нам приез-
жал со своим стетоскопом, тихо стучал по колену. Я редко смотрела в зеркало, думала – не похожа, вот стану великой актрисой и память куда-то дену. Вот эта
гадалка с проседью мне подарила карту, а я ее тут же в урну и дальше пошла, смеясь, я выучу всю Офелию, наверное, даже к марту, к подолу прилипла гли-
на, на пальцах чернильно грязь. Гостям всегда подавали брусничное, было бы
так неловко – уронишь салфетку, возьмешь подосиновик, выбежишь на про-
стор, недавно читала в каком-то сборнике, впрочем, смешна уловка, я не чи-
таю стихи с тех самых прекрасных пор. «Милая Оленька», - мне написала кузи-
на Нюра, - «можно прожить на свете без шарма и без души, можно сидеть на ве-
ранде и звезды считать понуро, но всё, что было с тобой, старательно опиши».
Когда я стану великой актрисой, я ей подарю карету – в таких же ездили фрей-
лины, Дашкова и Вальмон. Вы скажете – вот еще бал господень, всё рассосется к
лету, и будете трижды правы – кому-то уехать вон жизненно необходимо, в до-
роге скрипят рессоры, за поворотом станция, ягоды волчьей след, здесь не пра-
востороннее – я избегаю ссоры, кто-то проводит линию – хвост золотых комет.
26 Крайний Север
Секреты аппетита
Гретхен вернется с ярмарки, сердце саднит шнуровка или большое яблоко
спело гниет в груди, я не пишу три месяца, мне за себя неловко, ангельская сно-
ровка, мельница впереди. Гретхен вернется с ярмарки, бросит на стол пакеты, чтоб ухватить мгновение, скомкать, запечатлеть. Я не гожусь для жизни здесь, не размышляю, где ты, нет ни одной приметы, что неверна на треть. Гретхен вер-
нется с ярмарки, корм для собаки Тито, крем, бигуди из войлока, тридцатилетье
сна, я не пишу три месяца – что тут во мне разлито, ртутная взвесь на чайнике, наша судьба тесна. Наша судьба исписана, с той стороны невнятно, на лицевой
с помарками так не поставят в счет. Если пройти по пристани, мель не скрывает
пятна, что-то во мне меняется и по рукам течет. Каждый на смерть любимого пи-
шет большую оду, кукольный домик рушится и погребает нас, здесь я встречаю
Фауста и выхожу к народу - всё ведь уже прочитано, свой пробивая час.
Секреты
аппетита
27
Болезнь, или Современные женщины
Девушкой скромной, как серый лён, росла моя Персефона, едва успевала на элек-
тричку, всё рвалась убежать куда-то, зеркальце-зеркальце, есть ли кто-то родней меня, вот трещина от плафона, у тебя саднит подреберье алым цветком граната, я сама связала
его, делала вытачку, мода и жизнь, мне дико разводить газировку коричневым, столь-
ко людей в Аиде, а столбом соляным стоит на проезжей части одна Эвридика, и все объ-
езжают ее и крестятся, вы хотите снести ее в место злачно и место покойно, разлить мар-
тель по стаканам, вдохнуть в нее жизнь прощальную скромно и неумело, всё предыду-
щее было сном или просто большим чуланом, где черное слишком черно, а белое нет, не бело. Если на этой стене висит такое ружье, охотничье с дробью, хотя говорят – шрап-
нелью. Персефона выходит на улицу, видит каблук ее – все остальные следы сокрыты
слепой метелью. Почему из всех сорока миллионов рожденных сегодня лиц ты выбрала
эту кожу и волосы цвета меди, этот позор не может жить вечно, и косы лысых певиц ле-
жат на столе с останками брошенной кем-то снеди. Моя Персефона клюет свои зерныш-
ки, видимость ниже нуля, скоро придут рабочие и оторвут заплаты, одна Эвридика стол-