бом соляным, пустоту моля проникнуть в ее зрачки, но ответа всё нет, куда ты. Девуш-
кой скромной, как серый лён, Персефона едет в турне, возвращаясь оттуда царицей дол
и полей (гемоглобин пониже), она отменяет всё привычной частицей «не», она продол-
жает сеять гранаты, а косточки ваши, вы же…
***
Девочка Саша учит песню про милого Августина, который вернется, а, дескать, прошло уже всё, и как не пройти в горло моё куском, к нему подступает тина, вот про-
рвалась плотина, мейсенский morning tea. Девочка Саша думает – скоро придут сол-
даты, заберут украшений на пять миллионов, поставят ей крест на лбу, могли бы
пришить звезду, но нет подходящей заплаты, а впрочем, звезды в нашем доме – то-
тем табу. В Англии было не так – один любитель крикета носил мольберт и кисти за
мною по всем пятам, говорил – через сотню лет здесь будет гореть ракета, ну почему
я здесь, а вы остаетесь там. Девочка Саша думает – скоро придут солдаты, достанут
штыком из кармана что-нибудь ценное и на свет поглядят, если придут сегодня, то –
леденец из мяты, под оболочкой прозрачной спрятан рубцовский яд. Девочка Саша
учит песню про милого Августина, как ты забыл свою Лизхен, как в прорубь вниз го-
ловой, как же к моим глазам подступает сквозная тина и черный corvus вьется над го-
лубой Невой. Как же я брошена здесь в дальнем ящике преисподней, среди оберток, пропитанных мятою-леденцом, словно в последний раз почувствуй себя свободней, 28
лавр обвивает голову, небо скорбит винцом.
***
Разбойные люди украли девицу Анету, держа ее в замке под ржавым вися-
чим замком, они разливали фалернское, бойся по свету скитаться – иди к сво-
ей цели всегда прямиком. Папаша Руссо, на Женевское озеро метя, листал Беде-
кера, местами уныло вздыхал, вот хижина спа, только три престарелых медве-
дя, закат Невшателя бывает решительно ал. А юный Сен-Пре, изучающий кар-
ту Европы, девице Анете шлет письма на трех языках - катахрезы, литоты и про-
чие дивные тропы, она отвечает на них многомысленным «Ах». Разбойные люди
играют в лото или кости, выходят на пирс и бросают пираньям хурму. Папаша
Руссо говорит: «Возродиться от злости имейте же совесть под звуки печальные
му. Пускай человек, что свободным рожден до предела, на цепи свои с вожде-
лением строгим глядит, герои мои здесь болтаются вовсе без дела, вот постный
сюжет – не дано нагулять аппетит». Девица Анета на небо глядит из темницы и
письмами топит камины на трех языках, не впали в ничтожество только небес-
ные птицы, которые сеять не могут без книги в руках. Себя мне живою почув-
ствовать трудно, за лесом мой юный Сен-Пре, красноречием тайным влеком, мне пишет о том, что Парижа не стоит ни месса, ни мраморный дом с мезони-
ном, лепным потолком. Я письма такие читаю, чего же мне боле, я даже пишу
их, и тоже, мой друг, от руки, а если бы нам оказаться с тобою на воле, мы были
бы слишком от цели своей далеки. Разбойные люди украли девицу Анету, за-
брав ее на дом, по чашкам разлили с утра, а ты берегись этих мыслей скитаться
по свету – всю тайнопись клином не выбить, обманет, хитра.
Болезнь,
или Современные
женщины
29
Башни
Господин оформитель выходит из дома, встречает Елизавету, говорит ей:
«Вот так вот носишь высокие чувства, к груди прижав, а они измарают тебе вос-
кресную кофту, сживут со свету, и будут светиться в твоем подреберье – из-
вестный науке сплав». Как ты будешь смотреться на нашем кофейном столи-
ке – кофе пить из фарфора чайными чашками, от чаепития громкого не устав».
А она говорит: «Зовите меня Незнакомкою – всё устаканят скоро, спишут на ор-
фографию, произведут устав». Вот вы ходите с ворохом виз бесчисленных, и
в Североамериканские Штаты шлете фотографии своей камеристки, надушен-
ные «Красной Москвой», это у других жизнь, а у тебя видимость, слышимость, ты не сможешь свинтить, куда ты, будешь ходить с фонарем и пугать себя: «Кто
живой?». Начинайте писать с отступом влево: «Над безднами Петрограда про-
плывает книжный ангел, раскачивая ладью. Блоку снится набор для юного ры-
болова, жена его очень рада, но все равно надевает шляпу с вуалью и гово-
рит: «Адью». Оформите нашу прописку здесь по всем правилам стихосложения, расходуйте экономно – ну дочитаешь до половины, а дальше на чем стоять, ну
выбираешь невиданных авторов из прошлогоднего сонма, ставишь на них уда-
рение, сверху кладешь печать. Лучше совсем замолчать – оформить свою судь-
бу в византийском стиле, заморозить в каком-нибудь холодильнике, пламен-
ном леднике. Милый мой, милая, вы ведь меня любили? А ледоруб вы держи-
те вовсе не в той руке. Лучше себя заморозить со всеми стихами разом, потом
доставать их из-под обломков льдины по одному, и посмотрел на нее немигаю-
щим черным глазом, искоренение вечности на дому. Лучше себя любить, а шу-
тить как всегда другими. Елизавета сморщилась бубном, как дама треф, как мне
себя забыть, как же мне оказаться ими, и поднимает полость – мышиный мех.
30
Башни
Путевые знаки
Инженер человеческих душ Сведенборг идет по Луне, каверна в полушарии
правом, невидимом глазу с Земли, если жить разнопланово, полно и многомер-
но, разговаривать с ангелом – вон его там повезли на телеге скрипучей, кры-
лья светятся – это радий, активная биодобавка в нашей густой крови, посмотри
на нас, Господи, дай нам корпию и оладий, только не надо с той стороны Луны
строить город-сад, не живи на ней, по утрам не вытаскивай из кисета щепотку
соли, а может сахара, на паях со своей душой, ты приходишь к выводу – ско-
ро лето, перемена мест и слагаемых долго внушает страх. Инженер человече-
ских душ Сведенборг тушит пожар на Венере, бросает огнетушитель в арктиче-
ский летний зной, у меня нет веры и кто мне воздаст по вере, пробитый талон-
чик, погашенный проездной. Изучая наречий ангельских плоскую перспективу, ничему ты не учишься и ничего не забыл, нужно выписать что-нибудь новое, может, «Ниву», читать Погорельского из предпоследних сил. Нет никаких инже-
нерных способностей у твоего народа – построить водонапорную башню, сбе-
жать по ступенькам вниз. С картинным спокойствием ждете от небосвода новые
гвозди, чтобы прибить карниз. Нет никаких инженерных способностей, и не ра-
зорван в клочья лишь по счастливой случайности (авторский недосмотр), новые
ангелы вертят в руках незнакомые многоточья, будешь бродить по Луне, изуми-
тельно свеж и бодр.
Путевые знаки 31
Каблуки в кармане
Книжная девочка (библиотека всемирной литературы прочитана до выпуск-
ного), не выходи из дома – разве там что-то ново, шкаф откроешь с верхней до-
стать Камю – вот и полвека прошло, а он всегда на краю, думаешь – свалится, бедный, того и гляди, лучше я спрячу его вот здесь на груди. На первой странице
написано «Литература – яд», и указатель имен неприлично измят. Пальцем про-
водишь в поисках сочных мест – книжная девочка книги давно не ест. Выйдешь
из дома – на стройплощадке трюмо. Я здесь почти невесома, а помните лето в
Meauх. «Я такая умная и красивая, но почему-то до сих пор бедна» - говорит ак-
триса Литвинова из табакерки без дна. Выйдешь из дома, трюмо разобьешь, бе-
лый кролик под нож, кожевенный цех открыли, но это неправильно, город дру-
гой, а стройка всё та же здесь. Книжная девочка думает: «Путь из двенадцати
тысяч ли не уложится в четверть мили, а как мы себя любили, да только не бе-
регли», и попросила у всех прощения: «Интеллигенты-снобы, стоимость стой-
ки и кролика всё-таки возмещу», смотрится неуверенно, ну а подправить что-
бы, нужно платок муаровый ей подобрать к плащу. Это строка отличная – вы-
лить ее с чаинками, вот бы в таком ключе похожее что-нибудь, интересуюсь ин-
ками, долями, половинками, доли секунды сложатся тайным пунктиром в путь.
Книжная девочка выжила лишь из ума как будто, ум – это вовсе не надобность, как нам хотят внушить, банка ее наполнена, кольца сквозного спрута тянутся к
черной форточке сущее ворошить.
32
Каблуки
в кармане
Кипарисовое масло
Когда по тексту либретто уносят в ад сиротского Дон Жуана, всегда разда-
ется кашель и непременно в партере, ему подносят записку: «Владимир, по-
верьте, рано», и он получает по вере, и всё неродное близко. Вот так протянешь
руку, погладишь свою недотыкомку, выключат свет, где шуба, не читки требу-
ют здесь, ну будешь, как дети, плакать, но голос уже не тот, получится слиш-
ком грубо, второй режиссер не любит, когда здесь разводят слякоть. Владимир, поздно уже, в пистолетах испорчен порох, ну даже приставишь к виску, а он за-
молчит угрюмо, актеры наводят тоску - уронят на сцене ворох, потом собирают
у всех на виду, акварельная ветошь ГУМа. Владимир, поздно уже, без четвер-
ти десять скоро, пора отпустить суфлера, хотя бы до первой будки. Владимир, возьмите драже и вялые незабудки, нет, я говорю любя, какая там тень укора.
Просто возьмите их и идите за тридцать земель, овации - это скучно, я уж до-
слушаю как-нибудь, наша привычка - сила, я ни о чем в этой жизни вас, кажет-
ся, не просила, но если окажемся в следующей где-нибудь, где докучно трам-
ваи звенят по брусчатке воскресной и вас уже не раскрыть, тянете время из всех
пустот, хоть что-то да обретете, не думайте, как повезло нам с вами совсем не
быть, разгадку вчерашней тайны найдете на обороте.
Кипарисовое
масло
33
Море эгоиста
Леночка думает: «Сын мой первый, это не верблюжата, это не плюшевые