медведи, зайцы или кроты, это досадное заблуждение или уже расплата, да, вот и всё, ребята, как мне приснился ты. Как я тебя кормила своею плотью, чи-
тала «Рейнеке-лиса», читала вывески магазинов готового платья, ты мне гово-
рил: «Успокойся, мама, покой принесет мелисса, я протяну тебе руку в холод из
пустоты». Леночка думает: «Мальчик мой маленький, что тебе здесь не спится, нужно ли торопиться выйти на свет из тьмы. Это скорее горлинка, помнишь, та-
кая птица, мы ей поставим клетку, воду, зерно, не мы – кто-то другой здесь хо-
дит вечером, хочет играть стакатто, милая мамочка, руки отнялись и больше их
не поднять». Леночка думает что-то и хмурится виновато, прежде чем ставить
точку, ровно выводит «ять».
34 Море эгоиста
Хрустальный дворец, роман в письмах
Мария Ильинична, вот еще случай на железной дороге – я вышел на станции
вам безымянной купить полфунта халвы, приехать к полудню, закончить с блок-
нотом спор, и мой Бог в залоге, и в каждой торговке копеечной долго таитесь вы.
Я отрицаю ваше присутствие и говорю «не верю», рельсы закончатся, что неизбеж-
но, как чудо, когда-нибудь. Вы говорите мне: «Кто, как любовь, подобен этому зве-
рю – ты же в его горсти, поэтому просто будь».
Аркадий Сергеевич, поезд ушел без вас, я хотела остановиться, но по инерции
речи текут по шаблону вспять. Я бесподобно глупа – надо было всё начинать с безу-
словно пустой страницы, а когда пространство заполнится, всё начинать опять.
Мария Ильинична, мой голубчик, трудно держаться роли, как далеко заводят
рифмы – и за версту молчим. Я отрицаю ваше присутствие в форме фантомной
боли и уезжаю на воды в четверг в мой четвертый Рим. Предполагаю, что ваше имя
станет последним словом, которое мне удастся плохо произнести. Самому себе в
назидание в мире моем весомом я храню его каплей ада в чужой горсти.
Аркадий Сергеевич, имя мое фонетически безнадежно, а если выбросить глас-
ные, вовсе не суждено сделать небывшим то, что избыточным сделать можно, но
все это слишком грустно и рядом бокал «Перно».
Мария Ильинична, редко ко мне доходят дурные вести, но если доходят, я их пре-
вращаю в нечто для малых сих. Помимо прочего говорю вам – всё-таки будем вместе, иначе зачем написан этот глупейший стих, иначе зачем отвечаете – в страсти марать бу-
магу горите, сгораете, но в невозможности вам сгореть есть нечто высокое, что равно-
ценно страху, и дверь открываете только на щелочку, мир – на треть.
Аркадий Сергеевич, коли назвались груздем – сидите смирно, а я поливаю
вас радостью, мир и покой дарю из духа противоречия. Скоро приедем – Смир-
на, и вы на песке мне напишете вечное “I love you”.
Куда занесло нас с вами – за краем земли погода не балует нежностью и не пе-
Хруста
стует тонкий вкус, но льный
нас окрыляют сюрп ризы такого рода и прячем в коробки с
двойным перекрытием тощих муз. А вот еще случай на станции – Неточка просит
папу достать ей зайчонка белого из-под колес и привезти из заморских стран два
локтя тройного драпу, двенадцать сушек, «и что-то будет?» - вот в чем вопрос.
дворец, роман
в письмах
35
По По
Лигейе было тринадцать лет, она сидела в шезлонге, читала “Cool”, отме-
чала тенденции будущего сезона, мимо прошел человек с газировкой, отвесил
поклон, а в долге, так же как в чувстве, нет ничего хорошего – время оно ее за-
ставляет глядеться в портреты, последняя остановка, вот, мол, какой я художник
– душу твою приветил, в раме застыв, потом повернусь неловко, образ уснув-
шей в шезлонге девушки должен быть бел и светел. Вот мы сидим в черном зам-
ке, задрапированы в стиле antique, играем в переводного скучными вечерами, иногда в окно стучат скитальцы, неверующий Фома (поправляю бантик на ко-
робке твоей, моя девочка), кто-то пребудет с нами. Вот Агасфер, господин По-
горельский, из Малороссии пишут – слепок твоей руки расходится по подписке, твой нерожденный портрет на каждой скатерти вышит, нет, пора вскрываться, в романе одни описки. А он лежит затылком вверх, исследуя мостовую, дума-
ет – если всё это сон, ей было бы двадцать восемь, и можно было открыть окно, увидеть ее живую, не заключенную в раму, но мы ведь не просим, осень была
достаточно вызывающей скуку, от аллергии скончались все мои персонажи, так-
же их тараканы, вот мы сидим в черном замке и думаем – мы другие, когда нас
ранят, мальвазия капает прямо на стол из раны. Вот мы из простоты неслыхан-
ной машем тебе, Лигейя, облик твой осязаемый скатертью обескровля, голо-
сом и душой мы будем тверды, жалея только свою мальвазию – здесь прохуди-
лась кровля.
36
По По
Отплытие на Цитеру
Мы засыпаем меж Харибдой, Сциллой, своей душой, без вечности посты-
лой, все рифмы – только нищий полусон. Но ангел унесет твои тетради, скрипя
крылом (всё это – Бога ради), тебя оденут в пурпур и виссон. Вот одеянье со сле-
дами сажи, когда мы говорим, что персонажи едят себя и потчуют гостей, крупи-
ца соли в прописи буквальной, как прямота молитвы поминальной, и мы стра-
шимся вида их костей в своей тарелке. Что тебе дичиться, здесь вечерами греет-
ся Жар-птица, и яблоки зеленые в костер она по старой памяти бросает, но жар
ее так быстро угасает (а дальше две страницы текста стер доброжелатель). Во-
дится пушнина в моих садах, и умирает Нина Заречная (еще пять унций в нос).
Об этом говорить совсем не просто, классифицируй все болезни роста, потом
гордись – ты это перенес и стал прочней, хоть и слегка простужен. Перебирая
все свои пять дюжин, любуясь ими и смотря на свет, нельзя поверить, что лю-
бовь проходит, и в винной лавке ангел колобродит, и ничего прочнее смерти
нет.
Отплытие
на Цитеру
37
Нелегальный рассказ о любви
Мой отец познакомился с Бродским в шестьдесят девятом в тамбуре поезда
«Северодвинск-Ленинград», разговоры о резанном и переснятом, еще по соле-
ным опятам, и чудесное рядом, внутри запечатанный ад. «Открой эту шкатулоч-
ку, милый», - не говорит Надежда, а просто выводит смыслы, отточенные вну-
три, но кто ее будет слушать, разве какой невежда, не начитанный в мифоло-
гии, всё бесполезно, три сильней эти знаки препинания, ластик мой переживет
любая синица, с тех пор как синицы кормят меня, я пишу всё то, что взбредет
кому-то на ум, я смотрю в эти плотные лица, и жизнь, конечно, не поле, а про-
сто болото вброд. Я познакомилась с Бродским совсем при других обстоятель-
ствах, чем-то довольно схожих – заглянула соседу в автобусе через плечо. Если
бы это было на улице, толпы других прохожих (хотя какие там толпы, ни скольз-
ко, ни горячо). Если бы этот сосед в автобусе был наблюдателен, косоглаз, кла-
дезь вкуса, знаток изящной словесности, скучающий интроверт, можно сказать:
«Давайте сойдем, вот тут по пути Таруса, всё совершается к лучшему, ад запеча-
тан», конверт я оставляю тебе, вся жизнь уместилась где-то, и не холмы, а обо-
чины нам освещают путь, бедному Йорику трудно лепить из себя поэта – видят-
ся сны, но совсем не дано уснуть.
38 Нелегальный
рассказ о любви
Коричное дерево
Мой любимый писатель Крусанов не встречается с читателями в Крыму, только в Доме книги на Невском, в особенно пасмурный день, пятницу или суб-
боту, одновременно вы пишете разные тексты, себя я теперь не пойму, как дан-
ность, приму с трудом, и попадая в ноту, мысли себя кем-нибудь, кто варит ему
борщи, выбирает ему галстуки в тон рубашки, нет, галстуки он не носит, мир
как свое представление просто ищи-свищи, дальше было мартини, очень те-
плое, prosit. Как вы уже догадались, это роман о любви, которой нет в совре-
менных книгах, Елтышевым достались мощи святой Евгении – лучше, чем ты, живи, совершенствуй себя, становись алфавитно проще. Мысли себя каракати-
цей, ползущей на новый фуршет, рядом булки с цукатами и изюмом, мой люби-
мый писатель Крусанов мне передаст привет и поедет дальше в карете с ливрей-
ным грумом. Мысли себя семицветным цветиком, это его подъезд, вот он отсю-
да выйдет и бросит тебе монету, я вас узнала, сир, никто ведь тебя не съест, бу-
дете дальше скитаться вдвоем по свету, и в каждом имперском городе ярмарка
в красный день, и как же тебе не лень сочинять ему песни летом, какие там пес-
ни – мелкая дребедень, он купит свирель и тоже умрет поэтом. Мой любимый
писатель Крусанов станет однажды стар, недочитанные романы свои возвратив
на полку, а вы знаете новость – из пистолета, как Анна Мар, и в кадило добавят
негашеную карболку.
Коричное дерево39
Бессердечная Аманда
На живую нитку шьют на этом «Мосфильме» - судьба не прочней турнюра, в последней реплике все метастазы в Горки, городки, репейники, выходцы из
себя ничего не читают, хмуро, что ты ищешь, дура, и старый виконт в замоги-
лье с последней корки пыль сотрет фланелью - мадам Рекамье когда-то носила
шали, но овчинка не стоит выделки – всё попадает в строфы, мы читали вдво-
ем письмо, но тогда вошли, помешали, а теперь в каждом доме огниво, в каж-
дом дворе голгофы. Как же мы озябли рядом с тобой, обнимали свое пустое, трижды смотрели в окно, потом ушли в мизерабли. Кто виноват, при отягчаю-
щих, в этом сплошном простое, но нужно искать хорошее и наступать на граб-
ли. Старый виконт нашел заведение «Грязи» - здесь исцеляют верно, вот и Жер-
мена писала ему о своем артрите. В сердце моем дыра (для словца напишу - ка-
верна), что ожидать от автора, всё, что ни захотите, уже прочитано ранее, вы-
брошено в корзину, извлечено на свет господень повторно. В третичном пери-