оде было спокойнее, Брюсов, проведав Зину, вытер воспоминания, вас не про-
шу покорно развлекать меня окончанием повести самой грустной на свете, для
утоления всех печалей все поставцы излишни. Думаешь, если смерть не заново, можно совсем как дети, наконец-то словить кузнечика, есть мармелад из виш-
ни. На задворках чужой истории пишешь свои портреты - может кто-то присмо-
трится сделать заметку сажей, может кто-то выловит карпа зеркального из пре-
сноводной Леты, но куда ему дальше без памяти с этой живой поклажей.
40 Бессердечная
Аманда
Ледяной дом
Настоящий поэт Тредиаковский очень боялся холода, Северная Пальмира
покрылась пленкою целлофановой в тридцать седьмом году, а в сороковом он
понял – пора сторониться мира, делать запасы камфары, елки считать в бре-
ду. Вот так насчитаешь сто двадцать елок – и сани проедут мимо, двух человек
достаточно, в мире престрашного зрака сидишь и смотришь на стол, сама со-
бой нелюбима, а если б любовь – себя окольцовывать, столько здесь таинств
брака. Думаешь – это холодный дом, вот они повенчались ныне, с дуркой ду-
рак, просторные покрывала, если сидеть и думать – не спрашивай о причине, просто пиши о них – ведь любви не бывает мало. Настоящий поэт Тредиаков-
ский пишет, пока не высохнут все чернила, перебирает рифмы мысленно в пе-
чени растворимой, знаю ведь, милая дурка, что ты меня так любила, и потому
пишу здесь только тебе любимой. Это судьба заставляет нас есть придорожное, пить свою кровь кисельно, пить свою кровь и морщиться – дескать, бывает сла-
ще, ну и конечно бывает, в этом себя уверь, но мы сидим на прогалине в нашей
родимой чаще, считаем елки в окрестностях – столько окрест свободы, словно
в кипящем чайнике – взрыв обжигает губы, окунаешь пакетик и вдруг понима-
ешь, кто ты, и подо льдом расплавленным мы себе станем любы.
Ледяной дом 41
Забываемые моменты
Наденька, брось этот яд «куриная слепота» - от него выпадают ресницы, от
него становишься памятливой, хочешь забыть – куда там. Начинаешь играть с
листа, а с другой стороны страницы вокализом для трех повешенных, первым
груздем к опятам его письмо «Выходите ночью на мол – постреляем из пистоле-
та, кто попадет в отраженье месяца над дверью кулинарии, пусть загадает жела-
ние». Да, я почти одета, нужно идти – расстояния здесь другие. Можете первый
стрелять, курок заедает, я доедаю булку, булка с изюмом, двадцать калорий, если верить таблице. Пуля летит в отражение и застывает гулко, что-то пада-
ет наземь, перо на железной птице горит, как шапка на героине из «Комеди-
Франсез», а что вы мне можете предложить вместо этого яда. Ну ладно, по-
пробую я, зажмурюсь, как мелкий бес, если хочешь попасть, подумай – уже не
надо. Наденька, я ведь тоже когда-то ходил в первый класс, по китайским про-
писям наших переводных картинок я разучился молиться, и что я хочу от вас, лучше не знать, подумают – черный инок, демон самоубийства, и за подклад-
кой “savage”, в дамскую сумочку влазит, но яд несравненно краше, если учиться
шить, осторожнее, не промажь, нитка в иголку, стремительно сердце наше. На-
денька, бросьте сентенции, нам открывать пора этот флакончик цвета каленого
изумруда, ты открываешь окна – какая же здесь дыра, только стихи и стрихнин
появляются ниоткуда. Ты открываешь окна и думаешь: «Mon petit, нерасторжи-
мые узы кротости нам не дают просвета, все же, надеюсь, никто не встретится на
пути, нужно идти (примечанием здесь согрета)».
42 Забываемые
моменты
Дым
Почти под сорок – мой градус гриппа, в углу корешком с отливом Агриппа
Корнелий, а может (отсюда не видно) другой Непот. Хочу героиней другого типа
на свет явиться, но это липа, на лбу моем выступает тихо прозрачный пот. Хочу
в подарок другое тело, об этом кого-то прошу несмело, а он отвечает: «Ну что за
дело, утонешь, Мусь». Я стану такой же, как Консуэло, и чтоб в душе всё цвело и
пело, и даже петь научусь.
Почти под сорок в моем стакане, какой-то сбой в генеральном плане, и кто-
то меряет пульс глазами, и счет не тот. И кто-то гладит меня по челке, и я готова
убрать иголки, а вот совок собирать осколки и ворох нот. Хочу в подарок другую
душу, чтоб все слова не текли наружу – любой подставит худую плошку и жадно
пьет. А ведь тебе говорили, Муся, что это всё – как похлебка с гуся, а ты, конеч-
но же: «Не боюсь я – не всех убьет».
Почти под сорок, гроза в Пьемонте, идите дальше и не трезвоньте о том, что
я тут сижу на крыше и пью шартрез. Подумать можно – вот solus loco, и зуб ней-
мет, и не видит око, и всем нам глупо и одиноко с собой и без. Хочу остаться
здесь мелким бесом, а вы, родные, идите лесом к своим пристанищам и прин-
цессам – вот глас травы. Хочу остаться здесь куропаткой, они поладят, и бес
украдкой ее погладит по глупой челке и скажет: «Вы…».
Почти под сорок страниц тетради, а всё не сходится, бога ради, он скажет
«Вы…», а она очнется и улетит. Хочу остаться здесь между делом одной строкой и
рисую мелом, хочу цветами душистых прерий и риорит тебя окутать - строка та-
кая по всем канонам достойна рая, и он, конечно, финальной точкой здесь про-
звучит. Я отыскала тебя по звуку, в молочной тьме протянула руку – ведь каж-
дый любит себя за муку и век молчит.
Дым
43
Дом моды “Тантал”
Расторопный антрепренер заставлял ее есть гречиху, не играть с другими
детьми – дальше будет аккорд неверен, она выросла в Выхино и в глаза до-
рогому лиху посмотреть захотела, но выбор известных скверен, ограниченных
Библией и криминальным кодексом (не соврати собрата, не пей из его головы
мальвазию за обедом) был слишком беден, и ткала Иродиада семь покрывал
без братьев живущим Ледам. Первое покрывало бесшумно падает наземь, зна-
ем мы эту Иду – живя пудовой купчихой и погружаясь во тьму, с ее сероглазым
князем в поезд на Кострому, и в гавани слишком тихой под покрывалом вто-
рым томится сердце размером с голубиный зрачок на острие булавки, бедный
мой князь, и серое станет серым, умер вчера, неизбывная соль, мы жалки. Тре-
тье покрывало под ноги ложится спело, зимневишневое варево пенится на кар-
низе, и Саломея целует в губы того, для кого не спела, чтобы поставить штамп
в последней небесной визе. Четвертое покрывало ее обнимает, грея, все недо-
статки характера или дефекты кожи тайно вскрывая, ликуют ангелы, бедная Са-
ломея, кровь мироточит, подумаешь: «Мы похожи, сестры почти, боимся жупе-
ла, греемся у камина, пишем одно трехстраничное с рифмой времен упадка», пятое покрывало срываешь и триедина в этом обличье, у Иоанна будет одна до-
гадка. И узнавание ранит больней, чем твое копье – так Иоанн не скажет страж-
никам, мертвые губы немы. На покрывале шестом отпечаток ноги ее, только на
несколько лет отклонясь от темы, она достигнет прозрения или презренья нот. Я
узнаю твою тактику – мертвый язык лопочет, и под седьмым покрывалом сейчас
появится тот, кто твое древо жизни медленно обесточит.
44
***
Он уложил меня в ванну, велел не шевелиться, набросал туда лютиков, неза-
будок, еще какого-то хлама. Я не люблю цветы, конечно же, я тигрица, а может
лампа дневного света, а может – тибетский лама. Я простудилась, слегла, вды-
хала пары эфира, смотрела в окно на последний лист – разрисованная картонка.
А он рисовал меня, говорил: «Ты же знаешь, Фира – сломайся, но не согнись, и
рвется лишь там, где тонко». Тонкие планы моей биографии, синтетические па-
чули, лампы накаливания с октября под большим запретом. Он смывает послед-
ний штрих, а потом мы опять уснули, в рамках такого текста нужды говорить об
этом, конечно же, нет, я муза, до нитки промокшая в ванне довольно ржавой, до сердца продрогшая, до обескровленной сердцевины, я здесь на замке суве-
ренной чужой державой, кому насладиться славой, держись за чужие вины. Он
уложил меня в ванну беспечным пустым суставом, закольцевавшейся окольцо-
ванной птицей – банально слишком, ни плотностью, ни составом не отличаться, ни ветошью, ни излишком. Вот ты теперь Офелия, ты утонула, Мага, просто ле-
жишь на дне, на всех корешках бликуя, как образец толерантности терпит тебя
бумага, я примеряю маски, но к рыжему парику я всё никак не привыкну, блед-
ная сероглазка, зеленые линзы вставишь, тут же мой принц тоскует, пойдем на
реку, в правой руке почти не дрожит указка, там незабудки и лютики ветошью
счастья цепляются к человеку.
Дом моды
“Тантал
45
Совпадения
Селия и Люсинда думают: «Как мы напишем книгу, населим ее персонажа-
ми – главный злодей, королева, хитроумный идальго, служанка, пекарь, столе-
тье подобно мигу, не пей эту воду – козленочком станешь, только прямо, а не
налево. Как они будут в этой паучьей банке чаевничать, есть крендельки с ла-
дони, вспоминать происшествия за день и думать, что завтра сложат два и два, как они запнутся о куст сирени – нет четкости при поклоне, нет выверенности
движений и мир между ними прожит». Селия и Люсинда думают: «Как мы по-
ставим пьесу, как режиссер Станиславский, словно заправский голем, нам го-
ворит: «Представьте, что вы идете по лесу, тут появляется волк», мы дрожим и
от страха стонем, покрываемся потом холодным, простужаемся – это ноябрь, девятнадцатый год, Одесса, так вот и Вера Холодная, ей хоть несли мимозы», тут режиссер говорит нам: «Пора выходить из леса, правда, вы стали японка-
ми – слишком глаза раскосы». Селия и Люсинда думают: «Как мы поедем в Япо-