нию, чайный домик откроем, посадим там чайного человечка, который не бьет
посуду. Зная, что счастья нет, наслаждаться начнем покоем, вот тебе наша лю-
бовь, изреченная ниоткуда». Селия и Люсинда думают: «Книга почти готова, как
мы заставим читать королеву и дровосека их подробное описание, вес и объем
улова, правда, тебе понравится, не сомневайся, Лека».
46 Совпадения
Двенадцать романов
«Симона В. Спускается во ад»
Е. Фанайлова
Симона В. несет свою голову – к этому мы привыкли, спускается в пятый круг
ада, жует крапленые ананасы, ее аппетит безобразен, как суть вещей – написа-
но в “Курицын weekly”, она вскрывает нарывы, вгрызается в атом массы. Си-
мона заходит в вокзальный буфет, где курочка Ряба несет золотые вериги, она
рождается заново, вытереть стол перчаткой тщетно пытается, пусть моя левая
не узнает, что в правой двойной взрывчаткой зеркальце-зеркальце, мир воз-
рожден из книги. Симона В. идет к чревоугодникам, дарит им томик Бродского, все мы стары, младенцем здесь не останешься – пилам риторики нечем занять-
ся в сквере. Он поедает своих детей, вытирает рот полотенцем – каждому по по-
требностям, всем по тщедушной вере. Симона В. встречает Вергилия, он гово-
рит на латыни, странная женщина и получает только останки фразы, я никого не
люблю, но себя отменить отныне глупо пытаться, и смерти не кареглазы. Симо-
на В. несет свою голову в дар тому, кто на площадь придти не смеет, разве что
смотрит в окно, заплатив три пенни хозяину, три минуты, здесь не нужна усид-
чивость, скорость, сейчас стемнеет, и не увидишь главного. Вот они все, обуты, одеты, накормлены знанием, вот и Симона адом разочарована, и в запустении
кто-то гудит над ухом, прими этот дар в знак моей воплощенности, всё остает-
ся рядом, жизнь моя полнится этой безбрежностью, как запределье – слухом.
Двенадцать
романов
47
Мари изливает душу
То ли Кубрик выполнил все мои просьбы, то ли топил камины рассказами от
лица впеченного в плоть Куилти, рассказами о любви безумной девицы Мин-
ны к швейцарскому пастуху, вот дернешь ее за нити - она принесет сырок, рас-
плавленный солнцепеком, одна для себя в любимом. Он скажет, что это по-
шлость, и ты о своем далеком расплачешься, пастухом быть можно, и арлеки-
ном, и девушкой всех кровей в бутылочке из-под пены, ты ждал меня здесь, так
вот пришла, промокнув чернила. В последнем письме писал шарлатан из мор-
ковной Вены: “Тебе, Медея моя, придется сказать: “Любила”. Выше своей голо-
вы не прыгнуть даже солисту нашей оперы, ты отлично готовишь штрудель, все
мои пациентки бегут на прием к Трисмегисту, рядом с ним на ковре моргающий
черный пудель. Рядом с ним на кушетке дама (mon Dieu)- медуза рассказ о сво-
их видениях перемежает матом (это иносказания), дар – не сказать обуза, но
все-таки речь о Дионисе, даже пускай распятом». Анна читает письмо, кладет
его в стопку писем и достает рукоделие - крестик болгарский гладок. “Как хоро-
шо, что в мышлении мы от себя зависим, а не от этих китайских ребусов и по-
мадок. Как хорошо, что подходит тесто, клиника опустела, все удалились в цер-
ковь - там хороши приходы. Я оставляю тебе на хранение недорогое тело и под-
ыщу себе новое, чтоб не отстать от моды”
48
Мари
изливает душу
Der Zauberberg
У Ганса Касторпа была невеста по имени Клара, она жила в долине и ела
тыквенную окрошку, по четвергам обитателей пансиона всегда настигала кара
в пылу философской беседы, дух превращался в кошку. И все говорили – дух
витает, где хочет и ползает, где теплей, у нас бывают затмения разума, носим
себя в починку, а Ганс возмущался и грел канцелярский клей, не веря, что вы-
делка может сломить овчинку. Клара ходила под окнами и предлагала всем от-
ведать домашней выпечки, мягкой, пустой, горячей, и всё потому, что я – лишь
то, что не съем, а спрячу от всех за стенами острот и плачей. В пятницу все соби-
рались и говорили: «Сойди, Моисей, мы здесь едим на золоте, плачем одним
чернилом, здесь отставные поэты планеты всей – каждый тоскует о чем-то про-
стом и милом». Знаете, Клара, если съехать с этой горы, просто окажетесь в го-
роде, там простецы-пингвины. Нет, вы бредите, Ганс, пингвины порой хитры, вы для них – просто причина большой лавины. Знаете, Клара, опасность минует
нас, вас по причине того, что не упомянуты в тексте, ну а меня отвезут на галеры, огреют веслом en face, а, может, успеем еще провалиться на этом месте. У Ган-
са Касторпа не было места и никаких невест, он ютился на подоконнике, ветре-
ность проклиная, и думал, что он – лишь то, что сегодня на завтрак съест, и на
ладонях блестела вечерняя соль земная.
Der
Zauberberg 49
Флорентийская чародейка
Флоренции было три сотни лет – кругом колосились ленты, кружкой лоточ-
ницы мерили сладкую кукурузу. Я не люблю Флоренцию – вылей ее из вен ты, выросли мы для ее ткачей, как из детской блузы. Так подумала Беатриче и ушла
на рассвете, выбралась за городские стены и крестик нарисовала, предполагая, что все мы будем совсем как дети – нужно осваивать азбуку, всё начинать сна-
чала. Вот идет начальник бригады строителей, тайно кусты корчуя, пряча под
ними монеты Проперция или язык павлина, нет, ничего подобного вытащить не
хочу я, ошую и одесную книжна и триедина в молитвословии праздном иллю-
стративного материала вот идет Франческа да Римини, к имени не взывая, ско-
ро они столкнутся, что ты здесь потеряла, одна из них – искажение, другая почти
живая. Как же вы здесь только сына заживо, нет, почему не съели руку свою, что
вводит во искушение ежечасно. Я не люблю Флоренцию – здесь каждый день
метели, я ко всему терпима и безучастна. Вот идут читатели, смотрят в глаза друг
другу – в тот день не читали мы больше и читать не хотим. Беатриче равняется
выжимкам или любви к испугу, только варвары носят коромысла, гуси идут на
Рим. Вот она здесь спотыкается, падает у колодца, смотрит в свое отражение и
убегает вспять. Можно совсем без имени – столько с собой бороться и не заме-
тить ангела, что не пришел опять. Он встречает ее у стен городских, протягивает
чернила и лист лилейный, не потому что нет настоящих тем, а потому что, звез-
да морей, она его не любила, каждый окажется кем-то, но только совсем не тем.
50 Флорентийская
чародейка
Записки городского невротика
Через десять дней я сыграю Сибелиуса без единой запинки, уберу все флаж-
ки во входящих, выброшу флаеры с прошлого Нового года, можно мы все не бу-
дем взрослеть? Эти крылья Тинки нужно нести в утиль, но опять подвела пого-
да. Через десять лет ты сойдешь на этом вокзале, перебирая в уме все безопас-
ные связи, они не пришли встречать, наверное, опоздали, конечно, весна и со-
всем не лечебны грязи. Они сидят в своих квартирах, смотрят «Гордость и пред-
рассудки», иногда выходят на улицу пополнить запасы «Милки», а ты обещаешь
им только детские книги читать и «Мальборо» без накрутки, и никогда не уста-
нут ждать, и впрок закупают вилки. Через десять лет мы будем все так же на мяг-
ких креслах сидеть и слушать изрядно судьбою потрепанного Жадана. Предпо-
лагая, что мы честны хотя бы на треть и органом речи может быть ножевая рана
(вот здесь ты скажешь: «Нет, оставь пиетет», сама с собой за тебя веду ненужные
разговоры), конечно, мы не узнаем себя через десять лет, какой-то след, но это
кротовьи норы. Через десять лет ты сойдешь на этом вокзале и будешь идти впе-
ред по известной, давно проторенной магистрали, не слушая прочих, на сцену
выносят лёд, кто их разберет, я ночую в колонном зале, чтобы смотреть на тебя
хотя бы те пять минут, когда ты снимаешь очки и щуришься на поэтов, и кто-то
опять вспоминает, что все умрут и всё огребут, но это, конечно, Летов.
Записки
городского
невротика
51
***
Здесь нужно поставить большие кавычки, как говорил Кузьмин, в простран-
ственном отношении я не близка тебе долею миллиметра, иногда включу теле-
визор – там все, то другой, то один, то третий искать стихи заберутся в такие не-
дра, а их там уже давно, наверное, нет, я прощу тебе всё за эти копи царя Соло-
мона, я подарю тебе зайца и клетчатый серый плед, зимою мы будем на санках
скрести со склона. Здесь нужно поставить большие кавычки, ведь ты там совсем
другой, конечно, эффект отстраненности я на себя примеряю долго, твое непри-
сутствие здесь выдает тебя с головой и я создаю тебя заново, крепкое чувство
долга. Когда ты городишь первое (весь огород), «Пиши» - мне говоришь, не ду-
мая, где здесь остатки плевел, я продаю городам и весям оскол души, лишь бы
ты мне так запросто не поверил. Лишь бы меня ты так нежно не полюбил, чтобы
менять построчно на запятую. Нет, оставаться книгой не будет сил – кем же еще, листаю, люблю, целую.
***
Я, конечно, уеду из этого города в город совсем другой, конечно в прообраз
небесного Иерусалима, и это простое желание выдаст меня с головой – что я хо-
рохорюсь одна и никем не любима. Я конечно уеду из этого города – здесь не
всегда зима, хоть за это могу быть кому-то я там благодарна. Все свои полудет-
ские комплексы крошишь сама и выносишь на пристань, река называется Мар-
на. Ты мне больше не нужен хотя бы как тема письма, как предел равновесия, неизбываемый минус. Ты, наверное, думал: «Минует ли нас Хохлома, распис-
ные шкатулки и ложки три триста на вынос». Я, конечно, уеду из этого города, ты не заметишь, нет, потому что у нас бессистемно падает божий сервер, а твои